Новая страница 1

Работа выполнена на кафедре риторики и стилистики русского языка Уральского государственного университета имени А.М. Горького.

Научный руководитель

доктор филологических наук, профессор О.А. Михайлова

Официальные оппоненты

доктор филологических наук, профессор А.П. Чудинов

кандидат филологических наук, доцент B.C. Третьякова

Омский государственный университет

Ведущая организация

Защита состоится 28 апреля 2004 года в часов на заседании

диссертационного совета Д 212.286.03 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук при Уральском государственном университете имени A.M. Горького (620083, г. Екатеринбург, К-83, пр. Ленина, 51, комн. 248).

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Уральского государственного университета.

марта 2004 г.

Автореферат разослан

М.А. Литовская

Ученый секретарь диссертационного совета доктор филологических наук

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Реферируемое диссертационное исследование посвящено изучению феномена манипулятивного речевого воздействия в коммуникативно-прагматическом аспекте.

Актуальность темы диссертации определяется, с одной стороны, возросшим в последние годы интересом к воздействию на человека с помощью речи и особенно к такой его разновидности, как манипуляция, с другой стороны - недостаточностью теоретического осмысления данного феномена в лингвистике, что проявляется в следующем.

• Лингвисты вслед за психологами уделяют основное внимание описанию прие
мов и средств манипулятивного воздействия (см.: Е.Л. Доценко, В.И. Карасик, С.
Поварнин, К.Ф. Седов, И.А. Стернин, И.В. Сентенберг, И.П. Тарасова, Р. Фишер, У.
Юри и др.), что приводит к подмене описания процесса манипулятивного воздейст
вия описанием набора речевых средств частных реализаций этого воздействия.

• Существующие лингвистические описания манипуляции содержат некие переч
ни характеристик результата манипулятивного речевого воздействия и отчасти усло
вий его осуществления, однако базовая характеристика манипуляции и причинно-
следственные связи между прочими отмечаемыми характеристиками данного фено
мена продолжают оставаться неопределенными.

• Характер речевого воздействия (далее - РВ) при манипуляции определяется как
внушение (см., например: О.С. Иссерс, И.А. Стернин, Н.Н. Трошина и др.), и лин
гвистические модели манипуляции продолжают оставаться психологообразными.
Лингвистически не определены параметры описания речевого воздействия.

Цель настоящего диссертационного исследования — создание собственно лингвистической (коммуникативно-прагматической) модели манипулятивного речевого воздействия. Объектом исследования послужило коммуникативное событие - процессуальная единица членения потока коммуникации (И.Н. Борисова), — в котором имело место манипулятивное речевое воздействие. Предмет исследования — структурно-содержательная сторона манипулятивного коммуникативного события.

Поставленная цель потребовала решения ряда задач:

1. установления идентификационной (порождающей) характеристики манипуля
ции;

2. определения параметров лингвопрагматического описания речевого воздейст
вия;

3. выявления ограничения значений этих параметров для манипулятивного речево
го воздействия;

4. представления речевого воздействия в виде коммуникативной стратегии воздей
ствующего субъекта;

5. описания структурно-содержательной модели коммуникативного события, в
котором осуществляется манипулятивное речевое воздействие.

Материалом исследования послужили фрагменты текстов, содержащие коммуникативные события - факты манипуляции. Единицей анализа избрана реплика коммуниканта. Источник материала — тексты художественной литературы русских авторов ХТХ - XX веков. Отбор речевых фрагментов осуществлялся на основании анализа образа героя - субъекта воздействия - и сюжетной линии произведения. Каждый из речевых фрагментов анализировался при погружении в контекст всего художественного произведения. Использование подобного рода материала для изуче-

ния манипуляции возможно, так как комментарии автора позволяют оказаться в позиции осведомленного стороннего наблюдателя, владеющего информацией о коммуникативных целях участников общения, их моделях мира, потребностях и т.п.

Методика исследования материала. В первой главе работы предложен так называемый послойный анализ реплик коммуникантов, который и применяется при исследовании речевого материала в главе 2. Указанный метод анализа опирается на собственно лингвистические методы исследования — лексико-семантический, грамматический, функционально-стилистический анализ языковых единиц. В исследовании также применялись общенаучные методы: системный, структурный, функциональный, стратегический.

Новизна исследования. В работе представлена собственно лингвистическая модель манипулятивного речевого воздействия: 1) выявлены параметры лин-гвопрагматического описания речевого воздействия, 2) определены их значения для манипулятивного речевого воздействия, 3) описана структурная организация речевого поведения манипулятора, 4) дана структурно-содержательную модель манипулятивного коммуникативного события. Предложен метод анализа речевого материала, позволяющий осуществить последовательный переход от плана содержания языковых единиц к плану содержания речевых поступков коммуниканта, осуществляющего любое (манипулятивное и неманипулятивное) речевое воздействие.

Теоретическая значимость диссертации: исследование вносит вклад в разработку важной для лингвистики проблемы воздействия на человека с помощью речи. В диссертационной работе решается важная научная задача лингвоп-рагматического моделирования феномена манипулятивного речевого воздействия.

Практическая значимость диссертации: материалы диссертации могут быть использованы при чтении вузовских курсов по лингвопрагматике, психолингвистике, теории речевого воздействия, теории коммуникации, теории рекламы, они могут составить основу спецкурсов по проблеме исследования речи как средства воздействия на индивида; положения и выводы диссертационного исследования могут быть полезны при разработке методов психотерапевтического и педагогического воздействия на человека.

Апробация результатов исследования. Результаты работы отражены в 4 публикациях автора. Основные положения исследования изложены автором на международных (2001г., 2003г.) и всероссийских научных конференциях (2000г., 2003г.) в Екатеринбурге. Диссертация обсуждалась на кафедре риторики и стилистики русского языка Уральского государственного университета, на кафедре русского языка Уральского государственного технического университета.

Основные положения, выносимые на защиту:

1. Идентификационной характеристикой (порождающим фактором) манипуляции является специфическая коммуникативная установка воздействующего субъекта, которая выражается в непризнании равной ценности собственных потребностей и потребностей объекта воздействия и стремлении удовлетворить собственную потребность, не обнаруживая перед объектом воздействия конфликта интересов.

2. Специфика манипулятивного речевого воздействия состоит в ограничении
значений лингвопрагматических параметров: а) коммуникативные смыслы речевых
поступков должны обязательно создавать образ манипулятора как единомышленни
ка; б) прагматические смыслы не должны содержать угрозу неудовлетворения по
требности манипулируемого из-за действий самого манипулятора.

3. Коммуникативная стратегия манипулятора представляет собой систему
субстратегий - субстратегии создания для манипулируемого мотивации к соверше
нию нужного манипулятору действия (М-субстратегия) и субстратегии создания для
манипулируемого интерпретации текущей коммуникативной ситуации (И-
суб стратегия).

4. Специфика манипуляции не касается процесса и механизма речевого воз
действия: не существует каких-либо специфических «мишеней» и языковых средств
манипулятивного воздействия. Речевое поведение манипулятора отличается от нема-
нипулятивного особой структурной организацией, а не конкретным наполнением
коммуникативной стратегии в виде приемов, тактик и т.п.

Структура работы. Диссертация состоит из введения, двух глав, заключения, списков литературы, словарей и источников речевого материала, приложения с фрагментами художественных произведений, содержащих коммуникативные события, частично или полностью представленные в тексте диссертации.

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ ДИССЕРТАЦИИ

Введение содержит краткий обзор современного состояния исследования феномена манипуляции в психологической и лингвистической науке, обоснование актуальности темы диссертации, объекта и предмета работы, формулировку цели и задач исследования, характеристику исследовательского подхода и методов работы с материалом.

В ГЛАВЕ 1. «Манипулятивное речевое воздействие: лингвопрагматиче-ские параметры описания» представлена лингвистическая модель речевого воздействия и определены лингвопрагматические параметры описания манипулятивного речевого воздействия.

В разделе 1.1. «Позиция коммуниканта в ситуации манипулятивного речевого воздействия» выявлена идентификационная характеристика манипуляции, на основании анализа механизма РВ определены компоненты личности коммуниканта — объекта РВ, релевантные для описания манипулятивного речевого воздействия.

Идентификационной (порождающей) характеристикой манипуляции является специфическая - манипулятивная - когнитивная и коммуникативная установка воздействующего субъекта - ценностная диспозиция по отношению к объекту воздействия (Ф. Зимбардо, М. Ляйппе). Манипулятивная когнитивная установка характеризуется системой условий: 1) непризнанием субъектом РВ равной ценности личности объекта РВ по сравнению с собственной, что проявляется в непризнании равной ценности потребностей объекта РВ; 2) стремлением добиться желаемого в случае конфликта интересов без каких-либо уступок, получить нечто без платы, даром — то есть без каких-либо эмоциональных затрат. Манипулятивная коммуникативная установка характеризуется 1) стремлением удовлетворить собственную потребность посредством использования, но не удовлетворения потребностей объекта РВ; 2) стремлением

удовлетворить собственную потребность, не обнаруживая перед объектом РВ конфликта интересов.

Коммуникация с неманипулятивным РВ - это всегда компромисс, договор, что влечет за собой эмоциональные затраты собеседников. Манипулятор же, не желая идти на уступки, вместе с тем, и не обнаруживает перед объектом воздействия сам конфликт интересов - не идет на открытую конфронтацию. Это отличает данный тип воздействия, например, от шантажа, при котором воздействующий субъект раскрывает объекту воздействия конфликт интересов и прилагает значительные эмоциональные усилия, чтобы, будучи «плохим» в глазах собеседника, побудить его выполнить что-либо.

Таким образом, манипуляция - это речевое воздействие, в результате которого субъект РВ удовлетворяет собственную потребность, используя потребности объекта РВ, и не обнаруживает при этом перед объектом РВ конфликта интересов. Идентифицировать манипулятивное РВ можно только анализируя коммуникативную установку воздействующего субъекта, находясь при этом в позиции стороннего наблюдателя или самого манипулятора.

Манипулятивное речевое воздействие (как всякое воздействие) является взаимодействием его субъекта и объекта. Это значит, что в комплиментарных отношениях, во-первых, находятся установки манипулятора и манипулируемого, во-вторых — средства, используемые манипулятором, и компоненты личности манипулируемого, на которые эти средства воздействуют.

Речевое воздействие (в том числе и манипулятивное) является намеренным мотивационным опосредованием - процессом переключения уже существующих мотивационных отношений на новое содержание с последующей их фиксацией, что обеспечивает соответствующее восприятие этого нового содержания независимо от события, послужившего основой переключения (В.К. Ви-люнас, В.Д. Шадриков). Представляется, что РВ (манипулятивное и неманипуля-тивное) реализует три этапа мотивационного опосредования: 1) актуализирует существующую у объекта РВ потребность, 2) интерпретирует какой-либо предмет или явление как средство удовлетворения этой потребности, 3) интерпретирует совершение какого-либо действия (средство второго порядка) как способ получить указанное выше средство.

Независимо от действий субъекта РВ, осуществляющего мотивационное опосредование, объект РВ самостоятельно производит оценку текущей коммуникативной ситуации с точки зрения того, может ли она служить источником удовлетворения его потребности или нет. Инструментом такой оценки являются убеждения индивида — постоянно хранимые в памяти тесно взаимосвязанные обобщения о: 1) причинно-следственной связи, 2) значении и 3) границах: а) окружающего мира, б) поведения, в) возможностей личности и г) самоидентификации (Р. Дилтс). Убеждения, по сути, есть модель мира индивида, его концепция реальности. В убеждениях язык выступает как средство создания моделей человеческого опыта (Р. Бэндлер, Дж. Гриндер, Р. Дилтс и др.). Убеждения эмоциональны и рациональны (логичны) одновременно, в них соединяется психологическое и лингвистическое, когнитивное и эмоциональное. Лингвистически они представляют собой два типа вербальных моделей, так называемых «комплексных

эквивалентов» (предложений тождества) и «утверждений о причинно-следственных связях» (Р. Дилтс).

Таким образом, в деятельностном аспекте РВ является воздействием на систему убеждений индивида с целью создать для него мотивацию к совершению нужного действия. В когнитивном аспекте речевое воздействие — это формирование у объекта РВ убеждения о выгодности этого действия.

Независимо от того, как построено высказывание субъекта воздействия, объект РВ самостоятельно мысленно (осознанно или нет) конструирует для себя аргументы, обосновывающие выгоду. При этом вербальная аргументация субъекта РВ и так называемая «внутренняя» аргументация объекта воздействия могут не совпадать. Внутренняя аргументация объекта РВ, определяющая аргументационную сущность речевого воздействия, может быть вербализована, но находится в иной плоскости, нежели высказывания субъекта РВ. Разделение РВ на внушение, убеждение, уговоры, доказывание и т.п. (на котором основано противопоставление манипуляции как внушения убеждению - Е.Л. Доценко, О.С. Иссерс, В.И. Карасик, И.А. Стернин и др.) при данном подходе не является релевантным прежде всего потому, что связано с речевым оформлением воздействия его субъектом и к внутреннему обоснованию объекта этого воздействия отношения не имеет.

Кроме того, можно говорить об отсутствии специфических «мишеней манипуляции», так как выделяемые психологами и вслед за ними лингвистами (см., например: В.Г. Афанасьев, М.Р. Битянова, Е.Л. Доценко, О.С. Иссерс, В.Н. Куницына, И.А. Стернин, Р. Чалдини и др.) в качестве специфических «мишеней» манипулятив-ного воздействия стереотипы (мыслительные, существующие в виде убеждений, и обусловленные ими поведенческие), потребности, эмоции выступают как компоненты единого процесса РВ — манипулятивного и неманипулятивного. Это объясняет «незаметность» манипуляции и свойство этих «мишеней» быть подверженными влиянию со стороны инициатора воздействия независимо от того, имел он такое намерение или нет.

Итак, компонентами личности коммуниканта, релевантными для описания манипулятивного и неманипулятивного РВ являются его система потребностей и система убеждений.

В разделе 1.2. «Высказывание как средство манипулятивного речевого воздействия» представлена связь указанных структур личности коммуниканта с высказыванием.

Воспринимаемый участником общения образ текущей коммуникативной ситуации (далее - ТКС) является единицей психического переживания (Л.С. Выготский, Н.В. Гришина, СВ. Ковалев, Б.Ф. Ломов, А.В. Филиппов и др.) и одновременно единицей информации, переживание которой и происходит. ТКС представляет собой сосредоточение информации, которую привносят и извлекают коммуниканты посредством своей речевой деятельности. ТКС - это интерпретированные посредством вербальных (речи) и невербальных знаков (жесты, мимика, позы, дистанция между собеседниками и т.п.) «здесь и сейчас». Роль субъекта РВ сводится к тому, чтобы внести в интерпретацию текущей коммуникативной ситуации смыслы, которые послужат объекту РВ обоснованием совершения действия - выработке у него убеждения о выгодности такого действия. Роль объекта РВ состоит в извлечении этой информации, этих смыслов. Интерпретирование ТКС — это, по сути, формирование

для объекта РВ личностного смысла этой ситуации (А.Н. Леонтьев, СВ. Ковалев, А.В. Филиппов и др.), что превращает ее в ситуацию, способную мотивировать деятельность.

Интерпретирование ТКС состоит в характеристике ее объективных макрокомпонентов (И.Н. Борисова): типологической стратификации коммуникативного события, способа общения, организации общения, топологии и хронологии коммуникативного события, объективных ситуативных характеристик коммуникантов.

Интерпретирование происходит путем соотнесения ТКС в акте коммуникации с некой описываемой в высказывании ситуацией. В результате чего ситуация из высказывания так или иначе характеризует указанные компоненты реальной коммуникативной ситуации, будучи связана с текущим актом коммуникации посредством категории предикативности (Г.А. Золотова и др.).

План содержания высказывания - это коммуникативный смысл этого высказывания, то есть то содержание, которое получает языковая единица при ее употреблении в речи (М.Ю. Федосюк). Важно то, что этот смысл появляется не в контексте сообщения — речевого произведения, а в контексте сообщения — текущей ситуации общения. Использования для определения смысла высказывания разного рода экстралингвистической (а значит, ситуативной) информации обязывает нас расширить контекст до коммуникативной ситуации. Задачей субъекта РВ является использовать такие высказывания, которые бы при взаимодействии с системой убеждений объекта РВ порождали смыслы, способные служить последнему аргументацией в пользу совершения нужного субъекту РВ действия.

Средства языка, конструирующие высказывание, безусловно, участвуют в речевом воздействии, но косвенно, опосредованно, так как средство РВ не единица языка, а интерпретированная ТКС. И, соответственно, средством манипуля-тивного РВ выступает создаваемый высказыванием образ ТКС, а не отдельные языковые единицы.

В разделе 1.3. «Речевой поступок как единица манипулятивного речевого воздействия» рассматривается функционирование высказывания в речевом поступке, представлена модель речевого поступка - знаковой единицы и единицы речевого воздействия.

В фокусе внимания находится речевая деятельность в индивидуальном исполнении — речевое поведение. Речевое поведение вслед за И.Н. Борисовой понимается нами как словесно выраженная часть коммуникативного поведения (эмпирически наблюдаемого и воспринимаемого адресатом внешнего проявления коммуникативной деятельности), мотивированная, намеренная, адресованная коммуникативная активность индивида в ситуации речевого взаимодействия, связанная с выбором и использованием языковых средств в соответствии с коммуникативной задачей. Речевое поведение представляет собой линейную синтагматическую последовательность речевых поступков — адресованных партнерам коммуникации интенциональных контекстуально и социально обусловленных речевых действий, имеющих форму языкового выражения - языковой план выражения - и несущих воспринимающему некий межличностно значимый смысл -план содержания.

Коммуникативный смысл речевого поступка в вербализованном виде представляет собой конструкцию, состоящую из тезиса - характеристики какого-либо из компонентов ТКС - и аргумента к нему, построенного на основе коммуникативного смысла высказывания. Коммуникативный смысл речевого поступка строится в рамках системы убеждений объекта РВ и, по сути, является выводом силлогизма, посылками в котором выступают коммуникативный смысл высказывания и убеждение объекта РВ. Так, например, из реплики персонажа романа И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев» О. Бендера А сейчас, простите, не в форме: устал после кар-лсбадского турнира коммуникативный смысл выводится следующим образом: Посылка 1 / коммуникативный смысл высказывания субъекта РВ: «я участвовал в

карлсбадском (= международном шахматном) турнире». Посылка 2 / убеждение объекта РВ: «тот, кто участвует в международном шахматном

турнире, - гроссмейстер». Вывод / коммуникативный смысл речевого поступка субъекта РВ: «я гроссмейстер,

потому что участвовал в международном турнире».

Таким образом, субъект РВ, независимо от смысла и формы высказывания, посредством коммуникативного смысла речевого поступка аргументирует для объекта РВ его и свои коммуникативные характеристики, характеристики обстановки взаимодействия. А эти характеристики уже далее используются объектом РВ для самостоятельного внутреннего обоснования выгодности совершения действия.

Коммуникативный смысл речевого поступка всегда имплицитен по отношению к речевому произведению, так как имеет принципиально другую природу, нежели высказывание. Высказывания типа «Подай мне, пожалуйста, соль» представляют собой частный случай соотношения описываемых в них ситуаций с ТКС, так же описывают компоненты ТКС и обладают такой же степенью воздействия, что и любые неимперативные высказывания. Коммуникативный смысл речевого поступка, конструируемый на основе приведенного высказывания в форме прямого побуждения, можно сформулировать как «я человек, нуждающийся в соли, потому что прошу ее подать». Объект РВ выполнит просьбу субъекта РВ не столько потому, что субъект РВ просит, сколько потому, что у него есть какие-либо аргументы вообще помогать этому человеку вследствие определенного к нему отношения. А отношение напрямую связано с образом этого человека, воспринимаемым объектом РВ.

Речевой поступок, наряду с коммуникативным, обладает прагматическим смыслом. Прагматический смысл речевого поступка — это одно из действий (лингвистически формулируемое в виде отглагольного существительного или перформа-тива), формирующее какой-либо из этапов мотивационного опосредования. Один прагматический смысл может быть выражен посредством нескольких коммуникативных смыслов, а речевые поступки, способные выражать один прагматический смысл, образуют функционально-прагматическую парадигму (И.Н. Борисова).

Процесс превращения высказывания в средство речевого (психологического) воздействия на индивида, процесс взаимодействия субъекта и объекта РВ, схематично можно представить так:

Коммуникативный смысл высказывания субъекта РВ

Лингвистически представимая система убеждений (модель мира) объекта РВ

Коммуникативный смысл речевого поступка субъекта РВ (создаваемый образ ТКС)

+ Система потребностей объекта РВ

Прагматический смысл речевого поступка субъекта РВ (формируемый этап мотивационного опосредования)

Высказывание, речевой поступок и реплика лежат в различных плоскостях исследования. Если высказывание, безусловно, лингвистично, то речевой поступок принадлежит, скорее, к когнитивно-прагматической области, и отнесенность того или иного высказывания к тому или иному речевому поступку определяется функцией плана содержания этого высказывания в интерпретации ТКС. Реплика оказывается результатом естественного механического дробления речевого материала в процессе речевого взаимодействия.

В одной языковой форме высказывания в разных плоскостях сосуществуют коммуникативный смысл этого высказывания, коммуникативный и прагматический смысл речевого поступка. Речевое воздействие по своей сути является непрямым, то есть содержательно осложненным, так как понимание высказывания включает смыслы, не содержащиеся в собственно высказываниях, и требует дополнительных интерпертативных усилий со стороны адресата, а не сводится к простому узнаванию знака (В.В. Дементьев). Вычленение этих смыслов есть результат интерпретационной активности самого объекта РВ, обладающей некоторой степенью свободы, определяемой контекстно-ситуативными условиями. Интерпретационная деятельность превращает объект РВ в активного участника процесса РВ, а само это воздействие - из одностороннего процесса во взаимодействие субъекта и объекта.

Указанное понимание высказывания и речевого поступка требует послойного анализа речевого материала. В рамках каждой реплики анализируется план выражения и план содержания высказываний, определяются их функции в интерпретации ситуации общения; эти функции анализируются далее как план содержания речевого поступка. В работе используется данная технология анализа реплик коммуникантов.

Таким образом, компоненты личности коммуниканта, релевантные для осуществления РВ (система потребностей и система лингвистически представи-мых убеждений) приобретают значимость для процесса РВ в коммуникативном и прагматическом смыслах речевого поступка воздействующего субъекта. Именно коммуникативный и прагматический смыслы речевого поступка субъекта РВ являются лингвопрагматическими параметрами описания речевого воздействия вообще и манипулятивного в частности. Коммуникативная установка субъекта РВ - параметр, определяющий поведение в целом и, следовательно, внешний по отношению к нему, описывающий макрокомпонент самой ситуации.

Специфика манипуляции не касается процесса и механизма РВ, а состоит в ограничении значений лингвопрагматических параметров РВ.

В ГЛАВЕ 2. «Манипулятивное коммуникативное событие: структурно-содержательная модель» на основании анализа манипулятивных коммуникативных событий определены ограничения лингвопрагматических параметров манипулятивного РВ, структура речевого поведения коммуниканта-манипулятора, представлена модель анализа коммуникативного события - факта манипуляции.

В разделе 2.1. «Коммуникативные смыслы речевых поступков манипулятора» представлен анализ коммуникативных смыслов речевых поступков коммуниканта-манипулятора, определены ограничения их значений для манипулятивного РВ.

Манипуляция представляет собой способ РВ в случае, когда у объекта этого воздействия в данной естественно складывающейся интерпретации ТКС вследствие конфликта интересов нет и не может быть мотивации к совершению нужного субъекту РВ действия. Иными словами, ТКС с настоящими характеристиками субъекта, объекта и обстановки взаимодействия не может служить источником аргументации для объекта РВ. Например, в коммуникативной ситуации с целевой характеристикой субъекта РВ Остапа Бендера (персонажа произведений И.Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок»), вступающего в речевое общение с целью побудить речевых партнеров дать денег или отдать стулья гарнитура тещи Воробья-нинова, положительный результат воздействия также невозможен. Это значит, что с помощью манипулятивного РВ субъектом РВ должно осуществляться обязательное изменение специфическим образом характеристик коммуникативной ситуации.

Идентификационная характеристика манипуляции - отношение субъекта воздействия к потребностям объекта РВ - проявляется в речевом событии в виде макрокомпонента «объективные ситуативные характеристики коммуникантов». И первоочередная задача манипулятора состоит в том, чтобы нужным образом охарактеризовать собственные объективные ситуативные характеристики: личностный аспект (личностные характеристики, модель мира = система убеждений); ролевой аспект (постоянные и переменные социальные роли, переменные диалогические роли; социально-статусные отношения коммуникантов — соотношение социальных статусов и коммуникативный модус); целевой аспект (конкретизированные потребности манипулятора). Другим важным для интерпретации макрокомпонентом являются объективные ситуативные характеристики объекта манипуляции. Представляется, что вспомогательную роль играет интерпретация образа обстановки воздействия.

Манипулятор использует условия неадекватного восприятия (Дж. Брунер) при создании для манипулируемого образа ТКС. До непосредственной коммуникации (или в самом ее начале) манипулятор составляет представление о модели мира манипулируемого, например, на основании анализа интерьера его жилища: Чичиков «искоса бросив еще один взгляд на все, что было в комнате, почувствовал, что слово «добродетель» и «редкие свойства души» можно с успехом заменить словами «экономия» и «порядок»; и потому, преобразивши таким образом речь, он сказал, что, наслышась об экономии его и редком управлении имениями, он почел за долг познакомиться и принести лично свое почтение» (Н.В. Гоголь). Или получает информацию из рассказа третьих лиц, как, например, О. Бендер узнает о Воробьянинове от дворника, восклицание которого «Барин! ...Из Парижа!» при виде Воробьянинова

становится основой для следующей фразы манипулятора О. Бендера «У нас хоть и не Париж, но милости просим к нашему шалашу» (И. Ильф, Е. Петров).

В границах модели мира манипулируемого и осуществляется интерпретация коммуникативной ситуации при создании образа речевого события. Использование наиболее доступных манипулируемому категорий восприятия и опора на его наиболее сильные гипотезы позволяет манипулятору с наименьшими усилиями и наибольшей результативностью организовать неадекватное восприятие ма-нипулируемым речевого события. Ярким примером такой опоры на гипотезу манипулируемого является использование героем «Ревизора» Хлестаковым того, что его принимают за ревизора. В «Золотом теленке» О. Бендер также пользуется тем, что жители села приняли машину «Антилопу Гну», в которой он ехал с Бала-гановым, Паниковским и Козлевичем, за головную машину автопробега Москва — Харьков - Москва. Он эксплицирует свое намерение: «Первое: крестьяне приняли «Антилопу» за головную машину автопробега. Второе: мы не отказываемся от этого звания, более того - мы будем обращаться ко всем учреждениям и лицам с просьбой оказать нам надлежащее содействие, напирая именно на то, что мы головная машина» (И. Ильф, Е. Петров). В дальнейшем О. Бендер с легкостью манипулирует жителями ряда населенных пунктов, лежащих на маршруте автопробега, именно благодаря использованию их заблуждения.

Манипулятор избирает для себя коммуникативную и социальную роль, согласованную с моделью мира манипулируемого и спецификой человеческого восприятия: например, О. Бендер играет роль «гроссмейстера» в среде шахматистов-любителей города Васюки, «заговорщика» в общении с бывшими дворянами - знакомыми Воробьянинова, «светского человека» при разговоре с Эллочкой Щукиной и т.п. Наиболее выгодной с точки зрения достижения коммуникативной цели будет роль, дополнительно имеющая характеристику «авторитет». Именно поэтому в разговоре с бывшими дворянами О. Бендер использует характеристику Воробьянинова как «предводителя дворянства», «отца русской демократии», «особы, приближенной к императору», и ассоциирует себя с ним - «мы с коллегой», тем самым к образу «заговорщик» добавляется характеристика «авторитет», «лидер».

Для создания образа манипулируемого избираются те из его характеристик, которые дадут манипулятору возможность актуализировать существующую потребность. Например, для воздействия на васюкинцев помимо их характеристики «шахматисты-любители» важна также характеристика «провинциалы», которая дает возможность О. Бендеру актуализировать зависть к столице, стремление стать центром. В итоге О. Бендер обещает, что благодаря проведению шахматного турнира в Васюках город станет центром всего мира, «а впоследствии и вселенной» (И. Ильф, Е. Петров).

Создаваемый манипулятором образ обстановки взаимодействия связан с культурным и социальным контекстом коммуникативной ситуации, которые задаются стереотипами ролей манипулятора и манипулируемого (Л.П. Крысин), и, по всей видимости, вторичен при интерпретации ТКС. Так, при выборе манипулятором О. Бендером ролей «заговорщики» образ обстановки взаимодействия естественным образом характеризуется как «тайное заседание», при выборе ролей «гроссмейстер» и «шахматисты-любители» - как «заседание шахсекции» и т.п.

Главным требованием к любой из выбранных ролей (ограничением значений коммуникативных смыслов речевых поступков манипулятора) будет то, что в рамках модели мира манипулируемого эта роль должна создавать образ манипулятора как партнера-единомышленника, желающего помочь собеседнику в удовлетворении его потребностей. В процессе общения манипулируемый реконструирует коммуникативную цель манипулятора, поэтому как бы конкретно она ни выражалась, образ манипулятора как единомышленника всегда будет обеспечивать восприятие ее ма-нипулируемым как взаимовыгодной.

В разделе 2.2. «Прагматические смыслы речевых поступков манипулятора» представлен анализ прагматических смыслов речевых поступков коммуниканта-манипулятора, определены ограничения их значений для манипулятивного РВ.

Манипуляция как речевое воздействие всегда является намеренным мотива-ционным опосредованием. Все речевые поступки манипулятора своими прагматическими смыслами распределяются по этапам мотивационного опосредования:

этап 1 - речевые поступки, прагматический смысл которых - актуализация существующей у манипулируемого потребности и стремления ее удовлетворить (в реальной коммуникативной ситуации манипулятор может актуализировать сразу несколько потребностей манипулируемого);

этап 2 - речевые поступки, прагматический смысл которых - интерпретация какого-либо предмета или явления как средства удовлетворить эту потребность;

этап 3 — речевые поступки, прагматический смысл которых - интерпретация совершения какого-либо действия (или ряда действий, в числе которых оказывается выгодное манипулятору) как способа получить вышеуказанное средство. На третьем этапе проявляется цель воздействия манипулятора.

Ограничения значений прагматических смыслов речевых поступков при ма-нипулятивном РВ: они не должны содержать угрозу неудовлетворения потребности манипулируемого из-за действий самого манипулятора. Такой способ создания мотивации разрушает образ манипулятора как единомышленника - основу успешной манипуляции, как это происходит в следующем коммуникативном событии (С. Черный): манипулятор — гимназист Вася, внук начальницы гимназии; манипулируемый — учительница гимназии Анна Ивановна, классная дама Нины Снесаревой. Ситуативный контекст: вечер; гимназист Вася, желая объясниться с гимназисткой Ниной Снесаревой, пришедшей за забытым ей учебником физики Краевича, уговаривает ее пойти в кабинет физики; в кабинете темно. Внезапно входят классная дама Ниночки-ного класса и учитель пения Дробыш-Збановский.

...Классная дама, словно индюшка на утенка, зашипела, налетела на гимназистку, хотя та и без того в позе умирающего лебеденка беспомощно прислонилась к столу.

- Вам что здесь нужно, госпожа Снесарева?! В такой час?! В стенах гимназии! Не-слы-ханно!!!

Гимназист, как опытный стрелочник, перед самым носом летящего на всех парах не на тот путь поезда, круто перевел стрелку. Быстро наклонился к Ниночке, взял ее за локоть, встряхнул и слегка подтолкнул к дверям... Трепетные шаги смолкли. Обморок в физическом кабинете со всеми своими бездонными последствиями, - слава Богу, прошел над головой, не разрядился. Наедине справиться с Анной Ивановной было совсем уже не трудно.

— Виновата не госпожа Снесарева, виноват я, милая Анна Ивановна.
И то только в том, что был вежлив. Нина Васильевна забыла в физическом
кабинете Краевича, — и вот он у меня в руках, видите? Аяв зале ловил наше
го кота, чтобы он в форточку не выпрыгнул... Вы знаете, как бабушка его
любит? И так как у меня были спички, я и предложил вашей ученице прово
дить ее в физический кабинет и посветить ей... Посветить не успел, а ос
тальное вам и господину Дробыш-Збановскому (подчеркнул он) известно.

Манипулятор исключает из коммуникативной ситуации коммуниканта Нину Снесареву, переключает обвинение на себя. Он не отрицает вину, а соглашается, уточняя: «виновата не госпожа Снесарева, виноват я...» Манипулятор определяет свою вину как вежливость, то есть виноват в том, что совершил этически и социально одобряемый поступок, что, по сути, является оксюмороном. Манипулятор приводит аргументы в доказательство того, что его интерпретация причины возникновения текущей коммуникативной ситуации - правда: 1) поймать кота - необходимость, потому что «бабушка его любят» и вы это знаете (это является убедительным аргументом для манипулируемого, так как бабушка манипулятора — начальник манипулируемого); 2) Нина действительно забыла учебник, потому что вы видите, что он у меня в руках.

Манипулятор создает образ себя как вежливого, послушного учащегося, говорящего правду (коммуникативные смыслы речевых поступков): а) «я вежливый и послушный ученик, потому что вежливо с вами разговариваю (использую обращение «милая Анна Ивановна», обстоятельно объясняю сложившуюся ситуацию)»; б) «я говорю правду, потому что приводимые мной аргументы убедительны».

Манипулятор невербально (интонационно) и вербально актуализирует потребность манипулируемого скрыть факт поздней совместной прогулки с учителем пения, объединяя их в высказывании: «вам и господину Збановскому».

Что скажешь? Гимназист, разумеется, говорил правду. Разве таким тоном лгут? Да и упоминание рядом с ее именем фамилии учителя пения по многим соображениям не было классной даме приятно.

Комментарий автора, в котором содержатся мысли манипулируемого, свидетельствует о том, что манипулятору удалась подмена собственных коммуникативных характеристик. Автор сообщает об актуализированной потребности манипулируемого скрыть свою вечернюю прогулку с учителем пения.

Васенька, впрочем, это и сам понимал и прибавил, пропуская Анну Ивановну мимо себя в зал:

— Все это, конечно, останется между нами...(1) У меня, кстати, есть
для вас чудесный альбом болгарских народных узоров (2). Вы ведь интересуе
тесь рукоделием (3). Да? (4)

Автор сообщает о том, что манипулятор осведомлен о потребности манипулируемого и использует ее как мишень: «Васенька, впрочем, это и сам понимал и прибавил...» Кроме того, автор, используя вводное «впрочем», обозначающее нерешительность, колебание, сообщает, что манипулируемый догадался об этой осведомленности манипулятора.

Высказывание 1. Манипулятор употребляет вводное слово «конечно», выражающее степень уверенности. Развернув смыслы местоимения «это», вводного

слова «конечно», фразеологического сочетания «останется между нами», получаем смысловой эквивалент высказывания: «я уверен, что вы не скажете о том, что видели меня и госпожу Снесареву в кабинете физики; и я уверяю вас, что не скажу, что видел вас вместе с учителем пения».

Высказывание 2. Смысловой эквивалент: «я дам вам (= «у меня есть для вас») альбом болгарских узоров, который вам понравится (= «чудесный альбом»)». Манипулятор использует вводное «кстати», показывающее, что данное высказывание говорится в связи с только что сказанным. Связь высказывания 1 и высказывания 2 может быть представлена в виде следующего смысла: «вы не скажете, что видели меня и госпожу Снесареву в кабинете физики, и тогда я не скажу, что видел вас с учителем пения, и, кроме того, я дам вам альбом болгарских народных узоров, который вам понравится».

Высказывание 3. Использована частица «ведь», усиливающая основное содержание всего высказывания. Смысловой эквивалент высказывания: «вам нужен альбом узоров, потому что вы интересуетесь рукоделием» // «вы не скажете, что видели меня и госпожу Снесареву, потому что хотите, чтобы я не говорил, что видел вас с учителем пения».

Таким образом, в подтексте образуется некий договор, предлагаемый манипулятором манипулируемому - Этап 3 мотивационного опосредования. При этом создается следующий образ манипулятора (коммуникативный смысл речевого поступка): «..., потому что ».

Дверь из гостиной скрипнула, и мягкий бабушкин голос спросил:

— С кем это, Васенька, ты там разговариваешь?

Появляются ситуативные условия, в которых реально существует угроза неудовлетворения потребности манипулируемого.

— С Анной Ивановной, бабушка. Она забыла в физическом кабинете Крае
вича, и я посветил.

Манипулятор выполняет свою часть договора - не сообщает о совместной прогулке классной дамы и учителя пения. Бабушка поздоровалась. —Добрый вечер, Анна Ивановна. А у меня и чай на столе. Не зайдете ли?

— Добрый вечер... Спасибо... Голова болит ужасно. Простите, пожалуй
ста, не могу...

Васенька, не жалея спичек, жег их одну за другой до самой швейцарской, в позе пазка подчеркнуто любезно освещая классной даме дорогу. Простились молча. Оба с трудом сохраняли светское выражение лица: она — потому что буквально задыхалась от злости, он — с трудом сдерживая душивший его смех.

Несмотря на то, что манипулятор продолжает подкреплять ранее созданный образ себя как вежливого, послушного, даже услужливого, ученика - «в позе пажа подчеркнуто любезно освещая классной даме дорогу», «не жалея спичек, жег...» -слова автора сообщают о негативной оценке им образа манипулятора - «задыхаясь от злости».

В разделе 2.3. «Коммуникативная стратегия манипулятивного речевого воздействия» представлена модель коммуникативной стратегии в случае манипулятивного РВ, выявлен ряд типичных для манипуляции коммуникативных тактик.

Коммуникативная тактика определяется в данном исследовании характером отношений между коммуникативным смыслом высказывания и коммуникативным смыслом речевого поступка и выявляется путем анализа этих отношений. Коммуникативная стратегия определяется характером отношений между коммуникативной целью и прагматическими смыслами речевых поступков воздействующего субъекта. Коммуникативная стратегия - явление отличное от просто последовательности речевых действий, направленных на достижение какой-либо коммуникативной цели. Это, скорее, структурированная последовательность речевых действий, точнее — способ структурирования речевого поведения в соответствии с коммуникативной целью участника общения. Если стратегия - это этапность, то тактика - способ. Речевой поступок, коммуникативная тактика, коммуникативная стратегия соотносятся как «что», «как» и «в какой последовательности».

Двойственность коммуникативной установки манипулятора - стремление удовлетворить собственную потребность, используя потребность манипулируе-мого, и не обнаружить при этом конфликт интересов — формирует аналогичную двойственность коммуникативной цели, которая соответствующим образом структурирует все речевое поведение манипулятора. Манипулятивная коммуникативная стратегия представляет собой систему параллельно и одновременно осуществляемых субстратегий: субстратегии создания для манипулируемого мотивации к совершению нужного манипулятору действия (М-субстратегия) и субстратегии интерпретации ТКС особым образом (И-субстратегия).

Речевой поступок как знаковая единица может принадлежать сразу обеим субстратегиям. Характеристика И-субстратегии строится на анализе коммуникативных смыслов речевых поступков, М-субстратегии — прагматических. Благодаря И-субстратегии прагматический смысл речевых поступков понимается мани-пулируемым нужным манипулятору образом.

При невыстроенности какой-либо из субстратегий данная коммуникативная стратегия перестает быть манипулятивной. Например, в следующем коммуникативном событии происходит временное нарушение структуры манипулятивной коммуникативной стратегии - не выстроена М-субстартегия, что ставит под угрозу достижение манипулятором своей коммуникативной цели (И. Ильф, Е. Петров). Манипулятор — О. Бендер. Его коммуникативная цель — побудить манипулируемого отдать стулья. Манипулируемый — Эллочка Щукина. Ее потребность - быть самой модной. Ситуативный контекст: манипулятор без приглашения наносит манипулируемому визит домой утром. Манипулятор и манипулируемый ранее знакомы не были.

-Прекрасный мех! - воскликнул он <Остап>.

И-субстратегия: а) манипулятор создает образ себя как человека, симпатизирующего манипулируемому: «я симпатизирую вам, потому что я восхищаюсь вашим мехом», б) создает образ манипулируемого как очаровательной = модной женщины: «вы очаровательны, потому что у вас прекрасный мех». М-субстратегия: манипулятор одновременно поощрением актуализирует потребность манипулируемого следовать моде.

- Шутите! — сказала Эллочка нежно. — Это мексиканский тушкан.

- Быть этого не может. Вас обманули. Вам дали гораздо лучший мех. Это
шанхайские барсы. Ну да! Барсы! Я знаю их по оттенку Видите, как мех играет
на солнце!.. Изумруд! Изумруд!

И-субстратегия: манипулятор выстраивает собственный образ: а) человека, разбирающемуся в моде = «я человек, разбирающийся в моде, потому что я разбираюсь в мехах - знаю по оттенку мех шанхайских барсов»; б) манипулятор закрепляет образ себя как единомышленника, человека, симпатизирующего манипулируемому = «я симпатизирую вам, потому что восхищаюсь вашим мехом»; в) закрепляет образ манипулируемого как очаровательной = модной женщины = «вы очаровательная женщина, потому что у вас великолепный мех». М-субстратегия: манипулятор продолжает актуализировать потребность манипулируемого следовать моде.

...Не давая хозяйке опомниться, великий комбинатор вывалил все, что слышал когда-либо о мехах. После этого заговорили о шелке, и Остап обещал подарить очаровательной хозяйке несколько сот шелковых коконов, якобы привезенных ему председателем ЦИК Узбекистана.

И-субстратегия: манипулятор продолжает создавать образ себя: а) «я светский человек, потому что я коротко знаком с председателем ЦИК»; б) «я разбираюсь в моде, потому что я знаю о мехах и шелке»; в) «я симпатизирую вам, потому что собираюсь подарить шелковые коконы». М-субстратегия: манипулятор актуализирует потребность манипулируемого следовать моде обещанием подарить шелковые коконы.

- Вы - парниша что надо,- заметила Эллочка после первых минут зна
комства. (Манипулируемый воспринимает манипулятора как «своего», симпатизи
рует ему).

- Вас, конечно, удивил ранний визит неизвестного мужчины?
И-субстратегия. Манипулятор понимает, что его появление нарушает нормы

светского общения («...конечно, удивил...», «неизвестный мужчина»), и это может разрушить создаваемый манипулятором образ себя и образ обстановки общения. Он стремится обосновать свой поступок для манипулируемого. Манипулятор называет свое посещение визитом. Слово «визит» в качестве основного имеет значение «кратковременное посещение кого-либо по долгу службы» с пометой «официально». Это отчасти снимает ответственность с самого манипулятора. -Хо—хо! [= «Конечно, я удивлена»]

- Но я к вам по одному деликатному делу.

Манипулятор осознает нарушение норм светского общения и использует противительно-уступительный союз «но» как средство объяснения этих нарушения норм. «Деликатное дело» - дело, требующее особого внимания, возможно, непривычного, выходящего за рамки принятых правил, поведения, что может служить оправданием «раннему визиту».

- Шутите! [= «Какое дело?»]

- Вы вчера были на аукционе и произвели на меня чрезвычайное впечатле
ние.

И-субстратегия: манипулятор закрепляет образ себя = «я симпатизирую вам, потому что восхищаюсь вами». М-субстратегия: манипулятор продолжает актуализировать потребность манипулируемого комплиментом.

-Хамите! [= «Вы мне льстите!»]

- Помилуйте! Хамить такой очаровательной женщине бесчеловечно.

И-субстратегия: а) образ манипулируемого - очаровательная женщина; б) образ манипулятора - человек, симпатизирующий манипулируемому. М-субстратегия: манипулятор продолжает актуализировать потребность манипулируемого комплиментом.

-Жуть! [= «Какой вы льстец!»]

- ...Милая девушка,- неожиданно сказал Остап,— продайте мне этот
стул. Он мне очень нравится. Только вы с вашим женским чутьем могли вы
брать такую художественную вещь. Продайте, девочка, а я вам дам семь
рублей.

Манипулятор разрушает созданный ранее образ манипулируемого - ср. «очаровательная женщина». Манипулятор неверно выстраивает мотивацию: он игнорирует реально существующую потребность манипулируемого, пропускает этап 2 и сразу выстраивает этап 3: если вы продадите мне стул, вы сделаете так, как я хочу («он мне очень нравится»). Но исполнить желание манипулятора не является потребностью манипулируемого. В результате структура манипулятив-ной коммуникативной стратегии оказывается нарушенной. И-субстратегия: образ манипулируемого: «вы модная женщина, потому что вы выбрали такую художественную вещь».

-Хамите, парниша,—лукаво сказала Эллочка.

Неверные действия манипулятора не разрушают его образ в глазах манипулируемого - «лукаво сказала» («лукавый» = наполненный веселым задором, игривостью).

—Хо-хо,— втолковывал Остап.

Манипулятор переходит на язык манипулируемого, подчеркивая образ себя как «своего». И-субстратегия: «я ваш единомышленник, потому что говорю с вами на одном языке».

«С ней нужно действовать иначе,-решил он,- предложим обмен».

Манипулятор решает скорректировать стратегию.

- Вы знаете, сейчас в Европе и в лучших домах Филадельфии возобно
вили старинную моду - разливать чай через ситечко. Необычайно эффектно
и очень элегантно.

И-субстратегия: манипулятор продолжает создавать образ себя = «я светский человек, потому что я коротко осведомлен о европейской и американской моде». М-субстратегия: разливать чай через ситечко модно, и если вы будете разливать чай через ситечко, вы будете модным человеком.

Эллочка насторожилась (интерес манипулируемого).

- Ко мне как раз знакомый дипломат приехал из Вены и привез в пода
рок. Забавная вещь.

И-субстратегия: образ манипулятора как светского человека = «я светский человек, потому что коротко знаком с дипломатом из Вены». М-субстратегия: актуализация потребности следовать моде.

-Должно быть, знаменито,-заинтересовалась Эллочка.

- Ого! Хо-хо! Давайте обменяемся. Вы мне — стул, а я вам — ситечко.
Хотите?

И-субстратегия: манипулятор вновь переходит на язык манипулируемого, подчеркивая образ себя как «своего». М-субстратегия: чтобы приобрести ситечко (= чтобы стать модным человеком) нужно отдать стул. Действие манипулируемого -передача стула манипулятору - и является коммуникативной целью манипулятора.

И Остап вынул из кармана маленькое позолоченное ситечко.

Солнце каталось в ситечке, как яйцо. По потолку сигали зайчики. Неожиданно осветился темный угол комнаты. На Эллочку вещь произвела такое же неотразимое впечатление, какое производит старая банка из-под консервов на людоеда Мумбо—Юмбо. В таких случаях людоед кричит полным голосом, Эллочка же тихо застонала.

— Хо-хо! (Манипулируемый воспринимает приобретение ситечка как удовлетворение собственной потребности).

Не дав ей опомниться, Остап положил ситечко на стол, взял стул и, узнав у очаровательной женщины адрес мужа, галантно раскланялся.

Специфика манипуляции с точки зрения структурированности речевого поведения проявляется в сложности структуры коммуникативной стратегии, а не в конкретном наборе способов ее реализации. По всей видимости, любые (как социально одобряемые, так и нарушающие этические нормы) коммуникативные тактики приобретают характер манипулятивных при использовании их в структуре манипулятив-ной стратегии, контекстом которой задается однозначное прочтение речевых действий как манипулятивных. Очевидно, это и является в данном аспекте рассмотрения речевого поведения причиной «незаметности» манипуляции. Таким образом, можно говорить лишь о тактиках, типичных для манипуляции, которые обеспечивают успешную реализацию манипулятивной коммуникативной стратегии, и тактиках, не способствующих сохранению системности манипулятивной стратегии.

В разделе предложен вариант типологии коммуникативных тактик для И-субстратегии - по способу позиционирования субъекта РВ по отношению к собеседнику, для М-субстратегии - по способу предложения собеседнику совершить действие. Типичными для манипуляции коммуникативными тактиками можно считать

1) для И-субствратегии тактики:

• интеграции с собеседником («Наших в городе много?» И. Ильф, Е. Петров);

• противопоставления третьим лицам («Конечно, я мог бы обратиться к частно
му лицу - мне всякий даст, но, вы понимаете, это не совсем удобно с политиче
ской точки зрения. Сын революционера - и вдруг просит денег у частника, у
нэпмана...» И. Ильф, Е. Петров);

• положительной оценки собеседника («Прекрасный мех!» И. Ильф, Е. Петров);

• положительной самооценки («Может быть, я самообольщаюсь, но я проведу
его лучше Рольфа. Потом пусть этой женщиной занимается Рольф — для меня
важнее всего дело, а не честолюбие» Ю. Семенов);

2) для М-субстратегии тактики:

• обмена («Давайте обменяемся. Вы мне - стул, а я вам - ситечко. Хотите?» И.
Ильф, Е. Петров);

• совета / предложения («Хорошо-с, но самому-то зачем оке бегать? Изложите
на бумаге все ваши подозрения и обвинения против этого человека. Ничего нет
проще, как переслать ваше заявление куда следует, и если, как вы полагаете, мы
имеем дело с преступником, все это выяснится очень скоро» М. Булгаков).

В то же время, например, тактика отрицательной оценки собеседника и тактика ультиматума не способствуют сохранению системности манипулятивной коммуникативной стратегии.

В разделе 2.4. «Специфика манипулятивного коммуникативного события» представлена модель анализа коммуникативного события — факта манипуляции, выявлены особенности манипулятивного коммуникативного события.

Схема анализа коммуникативного события: I. Анализ компонентов комму ни ктив ной ситуации:

1. Настоящие объективные ситуативные характеристики субъекта манипу
ляции: а) личностноснтый аспект (личностные характеристики, модель мира); б)
ролевой аспект (постоянные и переменные социальные роли, переменные диало
гические роли; социально-статусные отношения коммуникантов — соотношение
социальных статусов и коммуникативный модус); в) целевой аспект (конкретизи
рованные потребности манипулятора).

2. Настоящие объективные ситуативные характеристики объекта манипу
ляции: а) личностноснтый аспект (личностные характеристики, модель мира); б)
ролевой аспект (постоянные и переменные социальные роли, переменные диало
гические роли; социально-статусные отношения коммуникантов - соотношение
социальных статусов и коммуникативный модус); в) целевой аспект (конкретизи
рованные потребности манипулируемого).

3. Ситуативный контекст.

П. Анализ коммуникативной стратегии манипулятора:

И-субстратегия (анализ коммуникативных смыслов речевых поступков): а) создание образа манипулятора; б) создание образа манипулируемого; в) создание образа обстановки взаимодействия.

М-субстратегия (анализ прагматических смыслов речевых поступков): а) этап актуализации известной манипулятору реально существующей потребности реципиента (или искусственно созданной и навязанной ему) и стремления ее удовлетворить; б) этап интерпретации какого—либо явления как возможности удовлетворения обозначенной потребности реципиента; в) этап выстраивания модели действий реципиента, способных привести к удовлетворению обозначенной потребности.

Пример полного анализа коммуникативного события. Манипулятор — русский разведчик Исаев-Штирлиц, его коммуникативная цель — не выдав своей личной заинтересованности, побудить объект РВ, не сообщая высшему руководству, немедленно дать распоряжение забрать русскую радистку из госпиталя и провести допрос. Манипулируемый — офицер третьего рейха Шелленберг, начальник субъекта РВ. Потребность — победить в конкурентной борьбе с гестапо — показать в выгодном свете работу своего ведомства и в невыгодном - работу гестапо (Ю. Семенов).

— По-моему, мы все под колпаком у Мюллера (1). То этот идиотизм с «хвостом» на Фридрихштрассе, а сегодня еще почище: они находят русскую с передатчиком, видимо, работавшую очень активно (2). Я за этим передатчиком охочусь восемь месяцев, но отчего-то это дело попадает к Рольфу, который столько же понимает в радиоиграх, сколько кошка в алгебре (3).

Анализ высказываний. Высказывание 1, интерпретирующее текущую коммуникативную ситуацию, представляет собой обобщенную на основании соотнесения с жизненным опытом информацию. Высказывания 2 и 3 являются аргументами к тезису, введенному в высказывании 1, и представляют собой сообщение известной манипулятору информации.

Высказывание 1. Манипулятор использует стилистически маркированное эмоционально-оценочное выражение «быть под колпаком» = разговорное фразеологическое сочетание со значением «попасть под наблюдение, слежку». Использование лексики разговорного стиля является отступлением от стилистических норм делового общения подчиненного с начальником. Местоимение 1 лица множественного числа объединяет субъекта РВ с объектом РВ и противопоставляет третьему лицу, о котором идет речь — Мюллеру («мы» и «Мюллер»). «Мы все» - местоимение «все», обобщая, вносит категоричность, тотальность происходящего и создает напряженность текущей коммуникативной ситуации.

Высказывание 2. Манипулятор продолжает использовать стилистически маркированную эмоционально-оценочную лексику с отрицательной оценкой в понятийном содержании. Известная коммуникантам произошедшая ранее ситуация интерпретируется субъектом воздействия как «идиотизм» = бессмысленный, глупый поступок, поведение; а ситуация в настоящем как «еще почище», где использованное в качестве предиката «почище» - разговорная форма сравнительной степени «чистый» = «получающий наиболее полное, яркое проявление, воплощение» (БТСР-Я). Говоря о русской радистке, употребляет «видимо» - вводное слово, выражающее неуверенность говорящего в сообщаемом = «я точно не знаю». Употребление союза «а» с точки зрения смыслового ударения приравнивает следующую за ним ситуацию к предшествующей — субъект РВ опирается на известный объекту РВ воздействия факт -«идиотизм с «хвостом» - для интерпретации новой ситуации.

Высказывание 3. Повтор лексемы «передатчик» в соседней реплике создает противопоставление «они / я» («они находят передатчик», «я за этим передатчиком охочусь...»). Субъект РВ подчеркивается приложенные усилии: а) употребляет слово «охотиться» = перен. разг. стараться раздобыть, получить что-нибудь (хотеть сделать это, прилагать к этому усилия) (БТСР-Я); б) располагает как рему «охочусь восемь месяцев» и «попадает к Рольфу». Употребляет нетипичное (даже оксюморон-ное), а следовательно, высокоэмоциональное сравнение «столько же понимает в радиоиграх, сколько кошка в алгебре», что также нарушает официально-деловой стиль общения подчиненного с начальником. Противопоставляет «я» / «Рольф» = наше ведомство / ведомство Мюллера. Использует противительный союз «но», который фокусирующий внимание на событии, описываемом во втором предложении, противопоставляющий две ситуации: «я охочусь», но «дело попадает к Рольфу», причем нет никаких веских причин, чтобы это дело было передано Рольфу - «отчего-то». Таким образом, отношения между ситуациями простых предложений 1 и 2 оказываются немотивированными, необоснованными — произошла несправедливость.

В предикативных единицах реплики использовано только настоящее время («есть» - настоящее, «находят» = нашли - переносное употребление наст, времени, «охочусь» - наст, неактуальное отрезка времени, «попадает» = попало - переносное употребление наст, времени, «понимает» - наст, признаковое), что представляет си-

туацию несправедливости как происходящую здесь и сейчас и, соответственно, требующую незамедлительного разрешения.

Коммуникативный смысл речевого поступка:

1) «я в ярости, потому что нарушаю нормы делового общения начальника
с подчиненным»; построен на предполагаемом наличии у манипуляируемого
убеждения: тот, кто нарушает нормы делового общения начальника с подчинен
ным, находится в неуравновешенном эмоциональном состоянии;

2) «я верный подчиненный, единомышленник, потому что объединяю себя
с вами и противопоставляю работникам ведомства-конкурента Мюллеру и Роль
фу»; построен на предполагаемом у манипуляируемого убеждении: тот, кто про
тивопоставляет себя работникам ведомства-конкурента, - верный подчиненный;

3) «ТКС — ситуация вопиющей несправедливости, требующая незамедли
тельного разрешения, потому что нет никаких оснований передавать русскую
радистку гестапо».

Прагматический смысл речевого поступка: (этап 1 мотивационного опосредования) манипулятор актуализирует потребность манипулируемого победить в конкурентной борьбе, сообщая об угрозе ее неудовлетворения - из-за несправедливости все лавры достанутся работникам ведомства-конкурента.

Шелленберг сразу потянулся к телефонной трубке.

Невербальный поступок манипулируемого подтверждает быстрый положительный результат воздействия.

— Не надо, — сказал Штирлиц. — Ни к чему. Начнется склока, обычная склока между разведкой и контрразведкой. Не надо. Дайте мне санкцию: я поеду сейчас к этой бабе, возьму ее к нам и хотя бы проведу первый допрос. Может быть, я самообольщаюсь, но я проведу его лучше Рольфа. Потом пусть этой женщиной занимается Рольф — для меня важнее всего дело, а не честолюбие.

Анализ высказываний. Звонок вышестоящему руководству не выгоден манипулятору. Он троекратно просит манипулируемого не делать это («Не надо... Ни к чему... Не надо»), интерпретирует результат действия как «склока» = враждебные отношения на почве мелких интриг, при этом «интрига» = скрытые действия неблаговидного характера (БТСР-Я). Употребление сочетания «хотя бы» умаляет размер требований. Для характеристики русской радистки использует разговорную сниженную лексему «баба».

Коммуникативный смысл речевого поступка: «я имею только деловую заинтересованность в работе с русской радисткой, потому что соглашаюсь, чтобы потому этой женщиной занимался Рольф; потому что сообщаю, что для меня важнее дело, а не честолюбие; потому что отношусь к ней пренебрежительно, называя ее бабой». Предполагаемые убеждения манипулируемого: тот, кто нарушает нормы делового общения, находится в неуравновешенном эмоциональном состоянии; тот, кто противопоставляет себя работникам ведомства-конкурента, -верный подчиненный.

Прагматический смысл речевого поступка: (этапы 2 и 3 мотивационного опосредования) манипулятор интерпретирует проведение допроса первыми как средства победить в конкурентной борьбе и сообщает, что для проведения допроса необходимо немедленно дать санкцию.

— Поезжайте, - сказал Шелленберг, -ая все-таки позвонюрейхсфюреру.

— Лучше зайти к нему, - ответил Штирлиц. - Мне не очень-то нравит
ся вся эта возня.

Анализ высказывания. Манипулятор использует безличную конструкцию — «лучше зайти», что смягчает побуждение и интерпретирует сам поступок как объективно лучший. Для характеристики последствий звонка использует эмоционально-оценочную лексему «возня» = скрытая деятельность, интриги (БТСР-Я).

Коммуникативный смысл речевого поступка: «я заинтересован не сообщать о происходящем рейсхфюреру только потому, что это представит работу моего ведомства в невыгодном свете, потому что называю последствия звонка возней».

Прагматический смысл речевого поступка: (этап 3 мотивационного опосредования) субъект РВ интерпретирует звонок рейсхфюреру как поступок, который помешает удовлетворению потребности объекта РВ представить в благовидном свете работу своего ведомства.

— Поезжайте, — повторил Шелленберг, - и делайте свое дело.

Таким образом, коммуникативная стратегия манипулятора в данном коммуникативном событии следующая.

• И-субстратегия: манипулятор создает образ себя как верного подчиненного,
пришедшего в ярость от несправедливости, образ обстановки воздействия — вынуж
денное нарушение норм делового общения, образ манипулируемого как честолюби
вого начальника.

• М-субстратегия: этап 1 - манипулятор актуализирует потребность манипу
лируемого победить в конкурентной борьбе, сообщая о несправедливости, угрожаю
щей удовлетворению этой потребности; этап 2 — интерпретирует проведение допроса
как средство отличится; этап 3 — для того, чтобы провести допрос, необходимо, не
сообщая вышестоящему руководству, немедленно дать разрешение забрать русскую
из госпиталя.

При создании мотивации для объекта РВ воздействующий субъект использует следующую эксплицированную аргументацию: 1) нужно привезти радистку к нам, потому что я лучше проведу допрос; 2) не нужно звонить рейсхфюреру, потому что начнется склока. В то же время истинными для него самого являются совсем другие аргументы, узнав которые, объект РВ ни за что бы не согласился выполнить нужное субъекту РВ действие: 1) нужно забрать радистку, чтобы выработать стратегию поведения; 2) не сообщать рейсхфюреру, чтобы выиграть время, чтобы никто не смог этому помешать.

Структурно-содержательная модель манипулятивного коммуникативного события характеризуется, во-первых, монологичностью с точки зрения замысла: коммуникативная активность манипулируемого предсказуема, манипулятор как бы «режиссирует» коммуникативное событие в целом. Во-вторых, манипулятивное коммуникативное событие обладает особой информационной двуплановостью: в плоскости сознания не владеющего полным объемом информации манипулируемого оказывается неманипулятивное коммуникативное событие, в котором якобы удовлетворяется его потребность, в то время как в сознании самого манипулятора или осведомленного стороннего наблюдателя находится манипулятивное коммуникативное событие.

В заключении обобщаются основные результаты исследования.

Общая характеристика работы

Актуальность темы исследования. В европейской культуре, начиная с античности, игра предстает и как модель мироздания, и как образ творческого, эвристического сознания. В XX веке игра обретает новый статус, оказавшись востребованной в качестве одного из метаязыков описания истории культуры; добавив к известным ранее определениям человека -homo ludens. Серебряный век русской культуры - та эпоха, где различные модусы проникновения игровых элементов в культуру представлены с исчерпывающей полнотой. Игровая атмосфера этого периода привлекала внимание многочисленных исследователей: В. Вундта, Ф. Степуна, Н. Евреинова, Г. Винокура, С. Исаева, Е. Эткинда, К. Исупова, А. Висловой, О. Лекманова, С. Стахорского и др. Однако игровые составляющие творческого поведения и литературного творчества писателей и поэтов рубежа XIX-XX вв. рассматривались до сих пор, в основном, в перечислительном ряду, вне их сложной динамической взаимозависимости как на персональном, так и на социальном уровне. Комплексный и целостный характер исследования игровых моделей, продуцированных эпохой Серебряного века, обусловливает актуальность работы.

В основу исследования положена мысль М. Бахтина о бытии произведения искусства как длящемся акте общения. Ее своеобразным продолжением можно рассматривать работы Ю. Лотмана, В. Тюпы, Л. Ретюнских, где исследование коммуникативного потенциала взаимодействий (трансакций) в сфере культуры напрямую связывается со степенью их насыщенности игровым содержанием. В дискурсном пространстве художественного и жизне-творческого диалога, который создается между творцом, его произведением (в качестве такового может выступать вся совокупность текстов автора), реципиентом и эпохой, разворачиваются различные виды игровых стратегий. Возможность взглянуть на эпоху с точки зрения "прорастания" и формирования игровых стратегий из личности творца культурного процесса, их переплетение и трансформация в социокультурном пространстве эпохи определили проблемное поле исследования.

Для создания объемной картины эпохи логичным оказался выбор таких трех «игроков», у каждого из которых преобладает одна из коммуникативных позиций, традиционно выделяемых в составе дискурса: креативная, рецептивная, референтная. В нашем исследовании таковыми стали М. Волошин, Н. Гумилев и М. Кузмин. В поведенческих и литературных тестах они представляют различные типы дискурсов. Именно их тексты - биографические, художественные и тексты как социокультурные модели поведения - являются объектами исследования в данной работе. В контекст нашего исследования попадает вся совокупность текстов избранных авторов: выстраивание ими собственных биографий, эпистолярное наследие, литературно-критическое творчество, мемуаристика, документальные жанры, а также собственно художественное творчество. Предметом исследования являются те «ролевые комплексы», то есть ролевые синтетические единства, которые выделяются в их жизни и творчестве, а также игровые стратегии, осуществляемые деятелями Серебряного века.

Цель диссертации заключается в том, чтобы исследовать сложные коммуникативные процессы, находящие выражение в игровых стратегиях, реализуемых "игроками" культуры Серебряного века на личностно-биографическом, социальном и литературно-художественном уровнях.

В диссертации ставятся следующие задачи:

- выделить основные уровни присутствия игровых стратегий в сфере жизненного и ху
дожественного творчества М. Волошина, Н. Гумилева и М. Кузмина;

- определить и охарактеризовать основные роли (ролевые синкреты), реализовавшиеся
в жизни и творчестве этих авторов;

- проанализировать процессы взаимодействия ролей деятелей культуры в социокуль
турном пространстве эпохи, а также оценить смыслотранслирующую функцию игры;

- определить связь преобладающего типа дискурса и игровых стратегий на экзистенци
ально-художественном уровне творчества рассматриваемых писателей, раскрыть влияние
доминирующего типа игры на стиль поведения, мироощущения и судьбу каждого из них;

- на основе предложенного подхода разработать свои модели творческих индивидуаль
ностей «игроков» культурного поля Серебряного века.

Методологическая база. В силу того, что предмет исследования располагается на границе литературоведения с другими областями знания (философией, психологией, культурологией, теорией информации), в диссертациии предпринимается попытка перевода предмета исследования на понятийные языки разных наук. Разносторонность методов анализа соответствует широте подходов толкования творческого наследия разных авторов. В работе применяется сравнительно-исторический метод, дополненный постструктуралистской техникой работы с текстом и методикой дискурсного анализа, основой которого для нас послужили работы В. Тюпы.

Теоретической базой концепции диссертации являются, в первую очередь, исследования феномена игры, принадлежащие философам (Э. Финк, Г. Гадамер, Л. Витгенштейн, Ж. Бодрийяр, Ж. Деррида, Т. Апинян, Л. Ретюнских), культурологам (Й. Хейзинга), психологам (Л. Выготский, Э. Берн, Е. Берлянд, Г. Лейтц, Г. Лэндрет, Дж. Хендерсон, ), лингвистам (Т. Гридина), литературоведам (М. Бахтин, Ю. Лотман, А. Тахо-Годи, С. Аверинцев, О. Ханзен-Леве, А. Эткинд). Принципы, заложенные Ю. Лотманом при выстраивании творческой биографии А. С. Пушкина, метод «нового историзма», сфокусированный на взаимоотражении текстов и их авторов и героев, представление о тексте и его авторе как «одноприродных» созданиях (Л.Карасев) оказались созвучными нашему исследованию. При анализе творчества конкретных художников мы опирались на исследования, проведенные В. Купченко, И. Куприяновым, В. Столовичем, А. Лавровым, Р. Тименчиком (по творчеству М. Волошина); В. Лукницкой, М Баскером, И. Панкеевым, С. Слободнюком, Т. Мелешко (по творчеству Н. Гумилева), Н. Богомоловым (по творчеству М. Кузмина).

Научная новизна работы определяется тем, что здесь впервые осуществляется попытка выстраивания целостной, с точки зрения реализации коммуникативных позиций, структуры игровых взаимодействий в сфере литературы, в которой находят воплощение все основные типы игровых стратегий, взаимосвязанные с различными видами дискурса игры. Анализируются те составляющие творческого наследия М. Волошина, Н. Гумилева и М. Кузмина, где интерпретация игровых элементов позволяет дополнить уже существующие литературоведческие исследования либо впервые ввести их в сферу филологических интересов.

Теоретическая значимость исследования состоит в том, что выводы, полученные в результате работы, позволяют расширить методологию филологических изысканий, углубить понимание специфики взаимодействия искусства и жизни, а также разных видов художественного творчества в культуре Серебряного века.

Научно-практическая значимость работы определяется тем, что ее основные результаты могут быть использованы при разработке и чтении курса по истории русской литературы рубежа XIX - XX вв., а также на семинарах и спецкурсах, посвященных творчеству М. Волошина, Н. Гумилева, М. Кузмина.

Положения, выносимые на защиту:

1. Вариантом решения «языковой проблемы» исследования многосоставного феномена
игры является распределение материала по трем уровням: личностно-
биографическому, социокультурному и художественно-экзистенциальному.

2. Типы игр, выделяемые Р. Кайюа (агон, алеа, мимикрия, илинкс), в рамках дискурсив
ного анализа соотносимы с доминирующими коммуникативными позициями креато-
ра, референта и реципиента.

3. Преобладающей стратегией жизнетворчества М. Волошина является игра типа
«илинкс». Выявляются роли Ребенка, Режиссера (Мистификатора) и Путника (с соци
альной проекцией Хозяина Дома Поэта).

4. Преобладающая стратегия жизнедеятельности Н. Гумилева - агон. Рассматриваются
ролевые синкреты Путешественника-Воина (их литературная проекция - роль Рыца
ря-конквистадора), Ученика - Мэтра, Поэта. В драматургии Гумилева обнаруживается
жесткий ролевой канон, в котором разворачивается атональное противостояние муж
ского-женского .

5. Преобладающая стратегия литературного и жизненного творчества М. Кузмина -
«мимикрия» (актерская игра). Выделяются роли Влюбленного (Антиноя), Старооб
рядца, Музыканта, Денди, Паломника. Активна позиция Медиатора, проявляющая се
бя в создании беллетристических произведений. В художественном творчестве актер
ская составляющая Кузмина находит себя в феномене стилизаций.

6. Творцы культуры склонны к реализации одной ведущей игровой стратегии, которая
проходит через весь их жизненный и творческий путь, обеспечивая целостность лич
ности и трансляцию смыслов с личностно-биографического уровня к сложным худо
жественным единствам.

Апробация работы. Основные положения диссертации были апробированы на шести научных конференциях: Международной научной конференции «Дергачевские чтения» (Екатеринбург, октябрь 1998), на расширенном заседании теоретического семинара «Русский глагол» (Екатеринбург, май 1999), при защите исследовательского проекта на II Международной летней школе «Коммуникативные стратегии культуры: Современные дискурсивные практики» (Новосибирск, июль-август 1999), на научном форуме «Игровое пространство культуры» (Санкт-Петербург, апрель 2002), Международной научной конференции «Дергачевские чтения: национальное своеобразие и региональные особенности» (Екатеринбург, октябрь 2002), Международной научной конференции «Детство как культурный перекресток: на пути к самотождественности» (Екатеринбург, май 2003). Результаты исследования обсуждались на кафедре русской литературы XIX века УрГУ. По теме исследования опубликовано 10 работ.

Структура диссертации. Работа состоит из введения, трех глав, заключения и списка литературы. Объем работы составляет 204 страницы, список литературы содержит 229 наименований.

Основное содержание работы.

Во введении обосновывается актуальность исследования, определяются цель и задачи, объект и предмет исследования, раскрывается его методология и вырабатывается методика анализа игровых феноменов в литературном дискурсе.

Философ XX века Э. Финк определяет игру как один из основных феноменов человеческого бытия (наравне с любовью, смертью, господством и трудом), обладающий возможностью отражать человеческое существование во всей его полноте, а значит, выступающий важнейшим способом самообъективации человека в культуре. Из работ психологов (Л. Выготского, Д. Эльконина, Э. Берна и др.) мы знаем, что игровая коммуникация предшествует вербальной, а связь игры и общения лежит в основе всех сфер жизнедеятельности человека.

Рассмотрение культуры sub specie ludi оказывается органичным для эпохи Серебряного века, ибо она, как «культура заката» (Н. Бердяев), актуализирует одновременно самые различные игровые формы. Не случайно этот аспект литературоведческих и культурологических исследований - один из популярных в последние годы. Через призму игры изучалось творчество Ф. Сологуба (Б. Парамонов, Ю. Гуськов, А. Печеркина), М. Цветаевой (Н. Дзуце-ва, С. Ельницкая), Н. Гумилева (Т. Мелешко, Т. Акимова), М. Булгакова (В. Химич, И. Бе-лобровцева), Л. Андреева (М. Карякина). Игра позволяет увидеть как в литературном произведении, так и во всем творчестве художника пространство «инобытия», обнаруживающее черты, родственные «игровому миру». Разрабатывая в диссертации концептуальную модель анализа игрового мира художника, мы взяли за опорное классическое определение игры Й. Хейзинги: «Игра есть добровольное действие либо занятие, совершаемое внутри установ-

ленных границ места и времени по добровольно принятым, но абсолютно обязательным правилам с целью, заключенной в нем самом, сопровождаемое чувством напряжения и радости, а также сознанием "иного бытия", нежели "обыденная жизнь"»¹. Апологетику игровой стихии, наблюдающуюся в труде Й. Хейзинги, помогает скорректировать позиция Ж. Бодрийяра («Соблазн», 1979): с его точки зрения игра вовсе не является территорией свободы, она выводит вступающих в игру из-под власти закона, взамен подчиняя их своим правилам. В этом ключе особенно важна проблема определения границ игры. В творчестве Волошина, Гумилева, Кузмина понятиями, синонимичными игровому, становятся «творческое», «детское», «сонное», «поэтическое», «свободное», главной же оппозицией игровому выступает «насильственное». «Серьезное», традиционно противопоставляемое игровому, входит в сферу игры, ибо ставкой во многих реальных «играх» эпохи были жизнь и честь человека, недаром М. Цветаева сказала: «То, что вам - игра. Нам - единственный всерьез. Серьезнее и умирать не станем»².

В ходе анализа мы использовали типологию игр Р. Кайюа, ключевым для которой является представление о субъекте игры. В игре типа «агон» (состязание) играют соперники, в «алеа» - марионетка и Рок, «мимикрия» (представление) разыгрывается актерами, главный герой игры «илинкс» (головокружение, опьянение) - «скоморох Божий». Агон и алеа представляют собой разные лики атональности, ибо в обоих случаях идет игра ради выигрыша, в свете же взглядов Ж. Бодрийяра на взаимоотношения игрока и случая становится очевидно, что все усилия «марионетки» направлены на то, чтобы вывести случай из сферы «нейтрального», «безучастного» и заставить отозваться игровым трансакциям человека. В игре-головокружении партнера нет: в ней человек погружается внутрь самого себя, чтобы, утратив самотождественность со своим «я», найти и проявить Человека возможного, ощутить духовную амплитуду своего существования. Драматизм подобной игры очевиден: здесь человек не защищен никакими конвенциональными условиями - такова обратная сторона безграничных возможностей духа, высвободившегося из-под гнета эмпирической реальности.

Феномен игры многосоставен, но все разнообразие игровых стратегий обнаруживается в единстве творческой личности, в самой человеческой субъективности. Вариантом решения «языковой» (понятийно-терминологической) проблемы стало предложенное нами распределение материала по трем уровням. Личностно-биографический уровень позволяет вьщелить и описать роли Игрока, погруженные в его действительную биографию, и, как следствие, выйти к определению устойчивых игр и их сценариев. Речь идет о тех ролях, что поддаются реконструкции, будучи запечатлены в культурных формах мемуаров, дневников, писем и других документальных свидетельств самого персонажа и его современников. На этом уровне игра обеспечивает, в основном, внутриличностную коммуникацию (автокоммуникацию), выполняя функцию транслятора энергии. На этом уровне нами анализируются и элементы рефлексии по поводу игр, предпринимаемые игроками культурного поля, ибо для квалификации феномена игры осознание субъектом своих действий как игровых зачастую имеет определяющее значение.

Второй уровень - социокультурный - обращен к той части творческого наследия, которая выявляет социальные приоритеты персонажа (в первую очередь это критические статьи, программные заявления, манифесты и т.д.). В дискурсе игры коммуникация происходит в «игровом мире» (термин Э. Финка), где маркированы время и пространство, а также верифицируются культурные коды и правила поведения (сценарии, роли) участников игрового сообщества (партнеров по игре). Игры социокультурного уровня разворачиваются при наличии партнеров, поддерживающих реализуемую игровую стратегию. Партнеры вступают во взаимодействие, руководствуясь «приглашениями к игре», принятыми в данной эпохе. Правила поведения, которые неизбежно накладывает игра на своих участников и которые уводят их из-под диктата закона, могут складываться в сценарии, где за каждой позицией закреплена

¹ Й. Хейзинга «Homo ludens. Опыт определения игрового элемента культуры». Пер. с нидерл. М.: Прогресс,
1992. С. 41.

² Цветаева М. Проза. М.: Современник, 1989. С. 77.

определенная роль. В свою очередь, более мелкие составляющие могут быть описаны как единицы культурного кода эпохи или персонального мифа художника.

Третий уровень, обозначенный нами как экзистенциально-художественный, позволяет вести речь о главном, превалирующем типе игры у каждого художника, той игре, что составляет нерв его творчества и личности. Здесь художник поднимается до роли творца собственной «вселенной» (игрового мира). Изучая этот уровень, мы осуществляем анализ тех произведений, игровая составляющая которых до сих пор редко становилась предметом литературоведческих интересов.

Рассмотренная сетка понятий совмещается в диссертации с методикой анализа дискурса, предложенной В. И. Тюпой. Три главные позиции коммуникативного события: адресат (креатор), слушатель (реципиент) и объект (референт) - проецируются на различные типы дискурса в зависимости от того, какая позиция преобладает в данном тексте (присутствие всех трех необходимо для того, чтобы сама возможность коммуникации состоялась). Доминирование креативной позиции порождает дискурс власти, рецептивной - дискурс свободы, допускающий возможность сосуществования нескольких интерпретаций, референтной -дискурс ответственности, при котором и автор, и читатель мыслятся равно ответственными перед неким значимым для них объектом. Проецируя этот «коммуникативный треугольник» на типологию игр, приведенную выше, мы получаем следующую модель игровых стратегий. Дискурс власти коррелирует с атональным типом игры, дискурс свободы соотносим с пластичностью игры представления (мимикрии), а дискурс ответственности соответствует игре-головокружению . Эти типы игр и дискурсов редко встречаются в текстах, жизненных и литературных, «в чистом виде», мигрируя, смешиваясь и трансформируясь в псевдо-игры. Анализ убеждает, что творцы культуры все же склонны к реализации одной ведущей игровой стратегии, которая проходит через весь их жизненный и творческий путь, обеспечивая связь и трансляцию смыслов с личностно-биографического уровня к сложным художественным единствам.

Первая глава диссертации посвящена личности и творчеству М. Волошина. Открытость миру, неисчерпаемая энергия, радостное познание жизни во всех ее проявлениях были сутью его мировосприятия. Доминантой личностно-биографического уровня личности Волошина является роль Ребенка. Черты «детскости» заметны во внешнем облике поэта, а стремление к синтезу жизни и игры, свойственное Волошину с юности, позднее стало предметом его рефлексии. Статьи Волошина «Осколки святых чудес» (1908), «Откровения детских игр» (1907), «Театр как сновидение» (1912-1913) раскрывают бытие ребенка погруженным в игру как в живительную субстанцию, обеспечивающую развитие личности. Только «в игре, лишенной меча Судии и принимающей явление во всей его цельности»³, способна разместиться целиком вся палитра мира и человеческой натуры. Анализ жизнедеятельности Волошина говорит о том, что органическая склонность его натуры к игровым формам существования сопровождалась постоянными сознательными усилиями по генерированию подобной среды. Способность творить синонимична умению играть. «Художники ведь это только дети. Которые не разучились играть. Гении - это те, которые сумели не вырасти. Все, что не игра - то не искусство». Критерием подлинно великого искусства становится радость.

Социокультурный уровень присутствия игры в жизнедеятельности М. А. Волошина изучается в двух аспектах: 1) эволюция роли Режиссера - Мистификатора; 2) анализ критического наследия Волошина, в котором нас интересуют авторские редакции его лекций и рецензии, представляющие собой «портреты современников».

Роль Режиссера рассматривается в ее динамике от опыта участия в «игре» Вяч. Иванова, приведшего к разрыву Волошина с женой (М. Сабашниковой), до истории с Черубиной де Габриак, служащей нам иллюстрацией того, как происходит поиск партнера по игре в соответствии с усвоенным культурным кодом, как возникает «игровое сообщество» и внутри не-

³ Здесь и далее высказывания М. Волошина цитируются по изданию Волошин М. Лики творчества. Л.: Наука, 1988.

го распределяются роли согласно сценарию игры. От роли «пациента» (в терминологии атональной риторики) Волошин переходит к роли режиссера, не сразу найдя себе партнера по этой игре. Сначала он предлагал М. Цветаевой «разделиться» на «гениальных близнецов», в итоге же, согласие на мистификацию дала Е. Димитриева. Игровой площадкой был избран стиль символизма, где нашлась еще не занятая культурно-поэтическая «ниша» - иступленный католицизм Черубины. Социальные игры характерны тем, что создавшаяся «игровая ассоциация» осуществляет экспансию игры во все жизненные сферы, ибо игра по своей природе консолидирует личность. Эта игра не могла не нарушить некоторые этические нормы, ибо для Волошина она находилась в ином измерении - «вне добра и зла», в области сновидения и грезы. Игроком-пациентом стал С. Маковский, который и спровоцировал преображение Е. Дмитриевой в Черубину де Габриак.

Значение игры для каждого из участников можно адекватно оценить только после ее окончания, определив ставку каждого игрока (в терминологии социолога Бурдье, illusio). «Ролевая раскладка» каждого из участников финальной дуэли (Волошин-Гумилев) позволяет объяснить и сам факт состоявшегося поединка, и поведение каждого из дуэлянтов. Ни у Маковского, ни (тем более!) у Кузмина, раскрывшего С. Маковскому тайну мистификации, не было социальной роли «рыцаря», наличие которой побуждает человека начала XX века выйти к барьеру. Общий код, объединивший Гумилева и Волошина на дуэли, - это именно «рыцарство». Однако если выстрел Гумилева в Волошина - ответ на смертельное оскорбление пощечиной, то выстрел Волошина в воздух - свидетельство вынужденности принятой себя атональной позиции: никогда позже атональность Волошина не воплощалась в противостоянии с оружием в руках. Для Маковского, Волошина и Гумилева происшедшее подпадает под тип игры-состязания, эта игра ориентирована на победу, но допускает и возможность поражения. Самой жестокой оказалась расплата за мистификацию для самой поэтессы: Елизавета Дмитриева на шесть (!) лет оставила литературное творчество, ибо она вела игру типа «илинке»: «Черубина» для меня никогда не была игрой... «Черубина» поистине была моим рождением; увы! мертворождением»⁴. В дальнейшем Волошин лишь утвердился в мысли, что его путь включает помощь каждому нуждающемуся в открытии собственного «я»: «Нужно все знать о человеке, так, чтобы он не мог ни солгать, ни разочаровать, и, зная все, помнить, что в каждом скрыт ангел, на которого наросла дьявольская маска, и надо ему помочь ее преодолеть, вспомнить самого себя»⁵.

«Мозаичный» стиль Волошина анализируется на примере его статьи-лекции «Аполлон и мышь» (1911). Белая мышка (муза Бальмонта) и Аполлон Сминфей («Мышиный») - такова амплитуда волошинских ассоциаций, которую он уравновешивает в финале разборами новейших произведений Анри де Ренье и сказки «Курочка Ряба». Эстетика построения здесь доминирует над логикой верификации. Ощущение единства культурного поля во всей его временной протяженности, игнорирование шаблонов были сильными сторонами Волошина-лектора, выступления которого редко проходили гладко. При этом напряжение, возникающее между лектором и аудиторией, оценивалось самим Волошиным как важная часть современного культурного процесса: агон становился методом продуцирования творческой атмосферы, в которой оживают «спящие» идеи.

Одной из магистральных тем в жизни и творчестве Волошина выступает триада «маска - лицо - лик». Маска понимается им как защитный механизм («духовная одежда лица»), выработанный культурой для обеспечения возможности «быть самим собой». Задача художника (и критика) - суметь «прочесть» лицо так, чтобы за «общепринятым» (определенным средой, временем, культурой) проступило собственно индивидуальное (лик). В лучших критических статьях Волошина аналитический метод «прочтения лица-маски» дополняется синтетическим воссозданием «лика» художника. Волошина-человека и художника отличает глубокая убежденность в отсутствии случайных черт в судьбе и облике человека, судьбоносными в его статьях выступают болезнь («Врубель», 1908), смерть («Сапунов»,

⁴ Васильева Е. «Две вещи для меня были самыми святыми: стихи и любовь». // Новый мир. 1988. № 12. С. 135.

⁵ Письмо М. Волошина М.Е. Орловой (1917 год) // Волошин М.А. Путник по Вселенным. М.: Сов. Россия, 1990.
С. 13.

ными в его статьях выступают болезнь («Врубель», 1908), смерть («Сапунов», 1914), имя («М.С. Саръян», 1913). Уверенность Волошина в том, что жизнь духа с равной силой выражает себя как в произведении, вышедшем из-под пера поэта, так и в его внешнем облике, в фасоне костюма, в обстановке дома, разделялась далеко не всеми. Примером острого конфликта может служить полемика с В. Брюсовым (1908 г.).

Тот же блестяще отточенный волошинский метод «вживания» позволял ему работать и с произведениями, внутреннее чуждыми его идеологии. Резкость тона Волошина в рецензии на рассказ Л. Андреева «Елеазар» (1907) позволяет нам сделать вывод, что тот тип игры, который Волошин описывал как игру детскую и продолжение которой он усматривал в бытии людей искусства, только на первый взгляд кажется доминирующим в его мировоззрении. Несомненно, игра, «лишенная меча Судии» подчинена в его сознании неким верховным, морально-нравственным принципам (определяющими, в частности, и позицию Волошина в «репинской истории» 1913 года).

От элементов игры актерской и атональной мы выходим к игре-головокружению (илинкс), которая осуществлялась у Волошина через его роль Путника и анализируется нами на экзистенциально-художественном уровне. Присутствие ролевого комплекса Путника обнаруживает себя и на физическом плане (известна неутомимость Волошина в пеших прогулках), и в социокультурной проекции. Роль Путника, равно как и роль Путешественника, во многом обусловлена психологическими особенностями личности. Если для путешественника основополагающим статусом обладают поездки, то для Путника важно движение к цели. Дорога становится погружением в себя, а остановки - «станциями духа». Маршруты Путников располагаются не на географических картах, но вписаны в культурный код эпохи, актуальной для носителя этой роли.

Игровая составляющая поэтического творчества Волошина, если иметь в виду игру-представление и игру-состязание, невелика. Однако игра-головокружение не исключает серьезности. На протяжении всей жизни лейтмотивом лирики Волошина являются образы путника, странника, прохожего, то есть того, кто сохраняет возможность оценки с позиции другой реальности. Маски, связанные с отражающей стихией воды (образы «глаза», «кристалла», «зеркала») по мере наступления зрелости постепенно вытесняются ролями, выражающими позицию принимающую, соотносимую со стихией земли («Быть матерью землей»). Этапы осознания встреч с людьми как уроков, преподносимых жизнью, отражает эволюция жанра стихотворного портрета, редкого в русской поэзии. Свою позицию по отношению к людям Волошин озвучивает так (1918): «Я ведь не считаю себя вправе выбирать людей: я принимаю тех, кого посылает судьба...»⁶ Человеческое общение, свидетельства которого сохранены мемуаристикой и эпистолярным наследием писателя, оказывается для него самого такой же важной частью жизненного пути, как его поэтическое творчество. Темы, образы «кочуют» из писем в стихотворения и обратно, сплетая единый контекст духовного пути.

В духовной сфере Волошин был тем же неустанным Путником. Одухотворение человеком природы и мира, их слияние и совместное «просветление» - то эзотерическое знание, которое было лично пережито им. Тема Дома рождается в жизни и творчестве Волошина из темы Коктебеля, она неразрывно связана с проблематикой поиска своего Лика («Констатин Богаевский», 1912). В Коктебеле Волошин осуществляет собственный вариант «Телемского аббатства», известный в литературном быту того времени как «обормотник». Здесь нашло практическое воплощение убеждение Волошина в том, что подлинное место искусства - в гуще жизни. Можно говорить о появлении в контексте Путника еще одной роли - Хозяина Дома Поэта, которая становится некоей «осью устремленности» его психологического склада и социокультурной позиции. Как показало время, Дом Поэта остался в памяти культуры самым значительным свершением Волошина.

' Волошин М. Из Литературного наследия. Кн. 2. СПб.: Алетейя, 1999. С. 209.

С Коктебелем связана выстроенная самим Волошиным его «персональная мифология», реконструкции которой посвящен последний, итоговый раздел первой главы: «Жизнь как текст: мифотворчество и мгротворчество Волошина». Рождение и смерть видятся ему двумя «неподвижными» и «заранее заданными» точками. Рождение в Духов день, «когда земля именинница», духовное рождение в азиатской пустыне на «стыке двух столетий» (1900 год) - все прочно ложится в канву его жизненного пути, разделенного им самим на семилетия. Вопреки распространенному среди современников мнению о «легковесности» Волошина, в искусстве он неизменно шел наитруднейшими для него лично тропами. («Вечный ребенок» Макс успевал быть поэтом, переводчиком, литературным критиком, искусствоведом, живописцем, путешественником и краеведом.) Тема подвижничества, труда в искусстве раскрывается в стихотворении «Подмастерье» (1917), где Волошин являет новый, зрелый облик поэта, избирающего единый путь ремесла и духа. Цель этого пути - длиною дольше, чем одна человеческая жизнь - освободить Божественное Слово, провозглашающее бытие всех вещей. «Внимательно читая жизнь», человек должен «вспомнить себя» и собрать «ткань духа своего, разодранного миром». Поиски космического смысла человеческой жизни привели к тому, что игра, морально индифферентная в детстве, в культуре и в социуме, в жизни Волошина перестала быть таковой, ибо, наравне с другими проявлениями жизни, оказалась включенной в жизнь Вселенной. Эстетическая позиция уступает чувству единства со своей судьбой. 1917-1918 годы становятся рубежом, отделяющим образ Волошина-мистификатора от Волошина - Хозяина широко известного Дома поэта, «легенды Коктебеля», открывающего двери равно красным и белым - тем, кто гоним в данный момент. В это время Волошин обретает чувство единства со своей судьбой, что выразилось в уходе от эстетической позиции. Венцом жизнетворчества М. Волошина стало его м1ротворчество: законы, принятые в Доме поэта им и его матерью - Пра, красноречиво говорили о характере творческого общежития. «Свободное дружеское сожитие», для которого требовалось «радостное приятие жизни, любовь к людям и внесение своей доли интеллектуальной жизни».

Путник оказался маской, востребованной эпохой в полной мере, можно сказать, - ее доминантой. Тема бесприютности, бездомности была пережита Волошиным задолго до грядущих социальных потрясений, сделавших поэтическое ощущение реальностью. Поэт был готов достойно встретить игру Рока, божественно равнодушного к человеческой тленности своих марионеток. У Поэта было, что противопоставить этому: «молиться за тех и за других», по мере сил противодействовать взаимному истреблению цвета национальной культуры стало ежедневной духовной практикой Волошина. Волошин решительно выходит из числа актеров и зрителей «игр истории», возвысившись до соучастия в судьбе, «раскрывающей замысел драмы» («Доблесть поэта»,1925). Миф Волошина «о великом, мудром и добром человеке» оказался способен противостоять страшной реальности.

Закончив земной путь, Максимилиан Волошин испытал то преображение, о котором не раз писал, касаясь земных судеб других художников: «Смерть художника не только не лишает нас чего-либо, она обогащает, давая фигуре человека тот последний, окончательный удар резца, который завершает лик и придает ему трагическое единство.<...>Когда отмирает земное, мятущееся и волящее тело, тогда начинает жить не человек, а судьба человека»⁸.

Главным персонажем второй главы является Николай Гумилев.

Личностно-биографический уровень дает нам роли Путешественника и Воина, в жизни Гумилева последовательно сменившие друг друга и характеризующиеся подчеркнутой установкой на фактуальность, достоверность. В этом ролевом синкрете отчетливо выражена его нацеленность на преодоление обстоятельств. Роль Путешественника определена культурным контекстом эпохи (опыт Рембо и оккультные интересы), а также компонентой вызова, противостояния человека и «колдовского континента», имеющей у Гумилева ярко выраженный тендерный аспект (утверждение маскулинной позиции).

⁷ Цветаева М.И. Проза. М.: Современник, 1989. С.228.

⁸ Волошин М.А. Путник по Вселенной. М.: Сов. Россия, 1990. С. 529.

Далее происходила дифференциация этого синкрета. Роль Рыцаря (Конквистадора) в большей степени фикциональна и отражена в лирике и в новеллистической прозе Гумилева. Эта роль появляется уже в первой книге стихов - «Путь конквистадоров» (1905) - и обозначена в названии как программная. Рыцарственность как комплекс нравственных качеств воплощается Гумилевым в «ренессансных» и экзотических новеллах (сборник рассказов «Тень от пальмы»). Образ рыцаря эстетизируется, прорабатывается риторический канон прозы средневековых рыцарских орденов. При этом отношения между мужчинами регламентируются рыцарским кодексом чести {«Золотой рыцарь»), тогда как женщины используют принятые нормы поведения как часть своей игры {«Радости земной любви»). В экзотический новеллах {«Принцесса Зара», «Лесной дьявол») идет поиск героя, властного над женским сердцем. Для женщин в мире Гумилева привлекательностью обладает «дикое», «демоническое», «дьявольское» как в собственной натуре, так вовне (образы павиана, принцессы За-ры). Уже в новеллах отчетливо просматривается тенденция, свойственная художественной манере поэта, к кристаллизации мотивов вокруг стойких сюжетообразующих образов.

«Записки кавалериста» необычайно репрезентативны для анализа темы «война как игра». Игровой контекст постоянно всплывает в воспоминаниях и ассоциациях Гумилева. В качестве сопоставительного ряда в его записках выступают отнюдь не «жесткие» разновидности игр (такие, как охота), а игры детские (палочка-воровочка). Отдельные подробности военного быта также находят свои игровые аналогии: спорт, игра в очко. Главные противники - германцы - и играют, и воюют плохо (см. эпизод VII главы), но соблюдают правила войны, враждуя только на поле боя. Для Гумилева - автора «Записок кавалериста» - бытие воина воскрешает условия рождения культуры, поэтому солдат и воин у него - не временное занятие мирного человека, а вершина человеческой эволюции, замыкающее ее звено. И в факту-альном, и в фикциональном развитии роли Путешественника (то есть и в роли Рыцаря / Конквистадора, и в роли Воина), для Гумилева оказывается важной ритуальная составляющая, кодекс чести и этикет этих ролей.

Все аспекты жизни, будь то собственная внешность, черты характера, овладение поэтическим ремеслом или победа над женскими сердцами, предстают в биографии Гумилева в качестве исходного, неодухотворенного материала, который можно и нужно преобразовать силою своей воли. Поэтому «удачно завязанный галстук» оказывается вполне сопоставимым с поэтическим творчеством. Определяющим типом игры на уровне биографическом становится агон.

На социокультурном уровне мы анализируем складывавшиеся и перетекавшие друг в друга роли Ученика и Мэтра. Роль Ученика формируется у Гумилева во взаимодействии с Учителем - Брюсовым. Роль Мэтра (основателя Цеха Поэтов, «отца акмеизма») характеризуется перенесением военной стратегии на поле литературы. В социальной сфере Гумилев также движется по линии наибольшего сопротивления, жестко регламентируя отношения между литературными «станами». Игра атонального типа глубоко укоренена в культуре, поэтому стремление Гумилева позиционировать себя как основателя новой литературной школы использует уже имеющиеся в арсенале культуры формы Цеха Поэтов, выражающего отношение к поэзии как к ремеслу, создания литературных манифестов и др.

Гумилев-критик - один из вариантов воплощения ролевого комплекса Мэтра. Его отличительные черты - иерархичность и догматизм мышления. Критик выступает в роли судьи, выносящего решения в соответствии с собственными правилами, «рабочими гипотезами» (например, разделение пишущих на способных, одаренных и талантливых», составление 9-ти заповедей поэтам-переводчикам). Далеко не всем деятелям той эпохи подобный подход казался оправданным, но, несомненно, можно с уверенностью говорить об эффективности занятий «Цеха поэтов», о создании в нем Гумилевым атмосферы, плодотворной именно для периода ученичества. Здесь происходит почти идеальное попадание персоны в культурную нишу, запрашиваемую эпохой. Об игровых элементах этой позиции Гумилева свидетельствуют игнорирование им собственных классификаций при работе с «талантливыми», игры со

студийцами, а главное, преобладающий вектор развития художественного творчества самого художника.

Стремление ощущать себя творцом и господином собственной жизни сливалось в творчестве Гумилева с желанием и верой в возможность преобразовывать мир внешний. Средоточием подобных устремлений Гумилева становится роль Поэта, которая выводит нас на ху-дожественно-экзистенциональный уровень. Власть - вот в чем ощущается биение нерва гумилевского творчества. Если А. Рембо после африканского путешествия пережил глубочайшее разочарование в своих способностях изменить мир, то Гумилев до конца жизни был уверен в том, что поэзия есть одна из форм освобождения тайных сил, заложенных в природе вселенной.

В качестве материала для анализа мы избрали драматургическое творчество Гумилева (1912-1921). Во-первых, драма занимает приоритетное положение в жизнетворчестве, становясь «опытной площадкой» реализации многих жизненных моделей. Во-вторых, именно в драматургии находят свое воплощение образы, подтверждающие слияние в художественном мире Гумилева роли Поэта как властелина жизни и мира с ролью покорителя женских сердец. Как «господин собственной жизни», Гумилев выстраивал в пьесах такие коллизии, которые он не мог проиграть в мире реальном. Начиная уже с первых драматических сцен, в его творчестве складывается определенный ролевой канон атонального взаимодействия мужского и женского начал. В диссертации рассматривается становление этого канона, его усложнение и «изживание» автором.

Пьеса «Дон Жуан в Египте» (1908) представляет многомерный концепт игры: любовная игра предваряется мотивом игры азартной. Все основные нити игрового поведения сосредоточены в образе главного героя. Дон Жуан - поэт по своей сути. Этот герой, красиво и решительно ведущий свою игру, одерживает победу и над деканом Лепорелло (противопоставление слепого - зрячему, слуги - господину), и над сердцем юной американки. Последняя победа оказывается связанной с инфернальными чертами образа «великого соблазнителя». Он спасся из преисподней, выдержал взгляд Сатаны, следовательно, теперь сам наделен хто-ническими чертами. Дон Жуан в полной мере раскрывает тип игрока-победителя, действующего активно, устанавливающего правила собственной игры и потому выигрывающего ее.

Иной тип игрока намечен Гумилевым в драматической сцене «Игра» (1913). Герой-романтик (граф) проигрывает за карточным столом свое возможное будущее и прибегает к самоубийству как к единственной из доступных ему возможностей утвердить свое право выбора судьбы. Выстрелом, обрывающим жизнь земную, граф изменяет границы игрового пространства, перехватывает инициативу у соперника. Победа его в этот момент так очевидна, что кажется сопернику-роялисту почти шулерской. Однако победить таким способом можно лишь один раз.

Типы героев-игроков, намеченные в первых драматургических опытах Гумилева: игрок-сверхчеловек (обладающий инфернальными, демоническими свойствами) и игрок-человек (каковым является граф), отражаются в зеркалах последующих пьес. В «Актеоне» (1913) к инвариантным типам драматического сценария Гумилева добавляется женская партия. Диана (богиня охоты) и Агава, открывающая в Фивах публичный дом, являют собой разные лики женственности, сакральный и профанный, однако в художественном мире пьесы Гумилева их суть едина. Диана обрекает на смерть мечтателя, возомнившего о себе «я тоже бог», Агава произносит финальную реплику над телом растерзанного Актеона. При анализе пьесы учитывается многолетняя научная дискуссия, связанная с определением неоднозначно выраженной здесь авторской позиции (работы М. Баскера, М. Йовановича). Отнесение в творчестве Гумилева противостояния мужского и женского начал к временам мифологическим утверждает в его художественном мире исконную враждебность этих двух начал (анализ стихотворений «Сон Адама» и «Возвращение Одиссея», 1910). Мужское трактуется как правильное, справедливое, верное, преданное долгу; женское - как таинственное, лукавое, чужое.

Тема игры в ее более узком понимании (охота, игра на лире) входит в пьесу только с появлением Актсопа. На наш взгляд, и Кадм, и Актеон суть отражения разных сторон, субличностей авторского «я». Кадм символизирует мужское начало, неустанно преодолевающее сопротивление земли. Актеон, которому Гумилев отдает свой поэтический дар, стремится приблизиться к богам через ощущение радости бытия, объединяющей мир богов и людей. В таком контексте образ белоручки-Актеона оказывается ближе к «царственному ребенку», повелевающему миром («Жизнь», 1912), нежели «работник» Кадм. Романтическая ирония по отношению к Актеону проявляется в мотиве лука, выпадающего из рук героя при приближении к богине, а также в реплике Агавы над его телом: «А сыночек-то в шерсти и с рогами, Хуже самого последнего сатира»⁹.

Оказавшись в действующей русской армии (1914-1917 гг.), Гумилев не оставляет литературных трудов, однако исторические изменения не могли не сказаться на его становлении как поэта и человека. Под влиянием романа поэта с Ларисой Рейснер меняется и эмоциональный климат его творчества, более всего «новое настроение» ощущается в двух пьесах того периода: драматической поэме «Гондла» и арабской сказке «Дитя Аллаха». Лирический цикл «Сказка о королях» (1905) необыкновенно важен в анализе гумилевской драматургии: напряженная тема «беспомощного и жалкого» уродца, ставшего властителем земли; символика лебедей, света и серебра, ночных животных; мотивы уродства, насмешек, страха, одиночества, тернового венца - все это войдет в художественную ткань драматической поэмы «Гондла» (1916). Специфика гумилевской трактовки темы конфликта культур заключается в том, что их столкновение раскрывается как соперничество мужчин из-за женщины. Экспериментальный характер «Гондлы» определяется прежде всего тем, что место главного героя - мужчины, а значит, в контексте творчества Гумилева, поэта, воина и покорителя женских сердец, - занимает «королевич»-калека, отвергающий войну всем своим физическим и духовным складом. Однако Гондла - поэт, следовательно, принадлежит к особой «породе» людей. Образ Христа (как самопроекция героя) и заданная изначально ситуация «лебедь среди волков» являются семантически синонимичными и задают трагический исход пьесы, возможно, слишком прямолинейный для сознательной авторской воли. Главным организующим принципом пьесы становится двойничество: мотивы подмены завершаются сценой оборот-ничества. Ощущение двойственности захватывает и восприятие главного героя пьесы. Кроме параллелей с путем Иисуса Христа, который сам Гондла видит в своей судьбе, его «страшным двойником» оказывается «волк» Лаге. Для Лаге не существует никаких нравственных запретов; единственное право, которое он признает, - это право сильного.

Лера, невеста Гондлы, воплощает противоположный полюс человеческой натуры: ее символические спутники - огонь, летний зной, полдень, - неизменно противостоят бледности, прохладе, ночи Гондлы. Образ Леры также двоится: ее «ночная половинка» - Лаик -принадлежит миру «лебедей», а не «волков». Состязание Гондлы и Лаге отражается в борьбе половинок главной героини Леры-Лаик. Гондла воплощает братскую, христианскую любовь, он - человек ночи, но оказывается не в силах помочь прибегающей к его помощи Лаик. Лаге олицетворяет жар полудня, языческий мир, он быстро устанавливает общее поле для него и Леры (семантическое поле огня, пара волк-волчица).

Атональная игровая стратегия пьесы находит выражение в ситуации поединка Гондлы и Лаге, который утверждается конунгом как древняя и справедливая форма суда. Отказ Гондлы от единоборства и, еще более, мотивировка этого отказа собственной физической ущербностью приводят к тому, что его покидает и лирический дар: Гондла терпит поражение в поэтическом состязании, выбранном им в качестве замены единоборству военному. Гондлу отталкивает сама ситуация игры, которая подвергает проверке любого ступившего в игровое поле. Женитьба на Лере дала бы Гондле королевский статус. Однако в мире Гумилева невозможно стать государем, не состоявшись как мужчина и воин. Игнорирование плана действия внутренне взаимосвязано с физической ущербностью героя. Мы наблюдаем негатив-

¹ Гумилев Н.С. Драматические произведения. Переводы. Статьи. Л.: Искусство, 1990. С. 69.

ным образом отраженную в пьесе глубокую уверенность Гумилева в том, что в антагонизме духа и тела дух должен неустанно покорять, преодолевать телесные немощи. Отказ Гондлы от единоборства рационально объяснен: он считает, что народу нужен царь-защитник и строитель, а не воин. Но оказывается, смысл поединка невозможно просчитать логически. Избежав противоборства с Лаге, опасного для себя, Гондла утрачивает и ситуацию паритета, в которой только и можно отстоять свою честь, ибо дуэль устанавливает равенство соперников. Свою роль в судьбе Гондлы играет и волшебная лютня, образ которой подчинен общему для пьесы принципу двойничества: она спасает Гондлу от немедленной смерти, но, будучи заклята колдунами, направляет погоню (ср. стихотворение «Волшебная скрипка»).

Атональное взаимодействие мужского и женского миров в «Гондле» затенено компонентой христианских, братско-сестринских отношений, но усложнено общим для пьесы принципом амбивалентности ситуаций, мотивов и образов. Гондла обладает многими «женскими» чертами: физическая слабость, «женские» эмоциональные реакции (крик, плач), любовь, рождающаяся от жалости. С другой стороны, Лера наделена мужским характером. В символическом плане они также противостоят друг другу: ночь Гондлы - полудню Леры, его прохлада - ее зною, его царство растений - ее «вольности» стихий, вечная бледность и белый цвет Гондлы - насыщенным цветам Леры (кроваво-красный, вороной). В диссертации анализируются сдвиги присущей драматургическому миру Гумилева символики, происходящие вследствие того, что в «Гондле» впервые создана ситуация сосуществования двух «равносильных» героев. В «Гондле» впервые оба плана (мужское и женский) сходятся, но при этом меняются местами. Автор ведет к победе персонажа-мужчину, который имеет право не быть воином, однако образ главного героя оформлен женскими архетипическими чертами.

В сказке «Дитя Аллаха» (1916) образ мужчины-победителя получает ярчайшее для всего творчества Гумилева воплощение в образе Гафиза. В этой пьесе игровая составляющая проявляет себя в сказочной фабуле, повышенной орнаментальное™, декоративности изображаемого, условно-типизированных персонажах («память жанра» сказки). Дух состязательности определен фабулой: Пери разрешено выбрать в мужья достойнейшего из земных мужчин. Встреченные ею юноша, бедуин и калиф повержены смертоносным испытанием «небесной девы», и только Гафиз завоевывает ее сердце.

Служение Гафиза полностью совпадает с чаемым им самим образом жизни, он достигает подлинной творческой свободы. Метафорически Гафиз воплощает палящий полдень Востока, то есть предельную точку противостояния ночи, а значит, на языке пьес Гумилева, - и предельную полноту власти, ибо день у Гумилева всегда сильнее ночи, солнце - луны, зной -прохлады и т.д. Как видно, Гафиз является носителем того же самого комплекса мотивов, что и герой, получивший дары Люцифера (впервые эта тема звучит в цикле «Сказка о королях», (1905)). Цветовая символика, эмоциональное поле, вкупе с владением единорогом и волшебным кольцом, игрой на лютне, от которой бледнеют ангелы, - все это делает демоническую составляющую образа Гафиза несомненной. Гафиз оказывается единственным, кто способен обезоружить смертоносную для других Пери.

Демонические качества мужского персонажа - оружие, дающее победу в напряженном агоне с женщиной. Решающее значение в образе Гафиза как воплощении идееального типа поэта и мужчины имеет игровая составляющая. Все его бытие - это именно свободная деятельность, цель которой - удовольствие, заключенное в ней самой, что и становится для Гумилева наивысшим модусом существования человека.

«Гондла» и «Дитя Аллаха» размыкаются в биографический контекст: в переписке с Ларисой Рейснер Гумилев именует ее Лери, сам подписываясь именем Гафиз. То, что оба респондента выбирают для себя заведомо «сильные» роли (никто из них не становится Гондлой или Лаик), свидетельствует о том, что и в этом романе Гумилева не обходится без «поединка двух воль», где каждый стремится к доминантной позиции.

Преобладающей стихией в «Отравленной тунике» (1918) становятся закулисные интриги, политические игры, в которые втянуты все без исключения герои. С точки зрения ролевой раскладки это итоговая пьеса Гумилева, ибо в ней сходятся все рассмотренные нами ра-

нее типы. Благодаря тому, что каждый (!) персонаж пьесы ведет собственную игру, внутри трагедии возникает сложное взаимопроницаемое мультиигровое пространство. Герои трагедии совмещают в себе черты нескольких, рассмотренных нами ранее, типов / образов. Так, араб Имр - поэт и воин, язычник, стихия которого - «огненный вихрь» (его образ родственен Дон Жуану, Лаге и Гафизу). Трапезондский царь - воин - христианин, в образе которого важную роль играет воинский кодекс чести. Его склонность к разговорам, модус отношений с невестой - царевной Зоей, самоубийство с именем Христа на устах глубоко родственны образу Гондлы. Замысел свадебного подарка жениху дочери - туника, которую Юстиниан приказывает пропитать смертельным ядом, - становится решающей характеристикой и самого императора, и всего мира большой политики. Отравленная туника - один из сквозных, многоплановых символов трагедии, по мере развития сюжета вбирающего новые смыслы.

Царевна Зоя, дочь Юстиниана, и Феодора, ее мачеха, супруга императора, противопоставлены друг другу во всем, кроме того, что они в силу своей женской природы имеют власть над мужчинами. Два типа женщин, которые они представляют, «заданы» уже в сборнике «Романтические цветы» (1908). Первый - «царица-ребенок», воплощающая силу слабого («Отказ», «Принцесса»). Другой женский тип - «преступная, но пленительная царица», душа которой оживает в гиене лунной ночью («Гиена», «Ужас»). Этот тип мы уже встречали в африканских новеллах Гумилева. В тексте этой пьесы Гумилева женщина предстает в двух обличьях: демона для врагов и «отравленной туники» для любимых.

Феодора - универсальный игрок, ибо она владеет условными языками всех остальных персонажей, режиссирует их поступки, используя важную для каждого систему понятий: «государственный ум», «обожаемый муж» - для Юстиниана, любовь и воинская честь - для Имра, милосердие и доверие - для Царя, любопытство - для Зои. С Имром ее роднит стихия огня, чувство «живой жизни», которой оба они открыты. Вступив в единоборство с Феодо-рой, Имр бросает вызов случаю - «веселому плясуну», «всемогущему как природа». Ж. Бод-рийяр писал о силе соблазна, скрытой в ситуации вызова: «Неизбежность вызова» в том, что «невозможно не ответить не него: он вводит в своего рода безумное отношение, резко отличающееся от отношений коммуникации или обмена»¹⁰. В ответ на вызов человека приходят в движение все силы, строящие человеческую историю. Так и «плясун веселый» - случай -помогает узнать в императрице бывшую танцовщицу.

Каждый из героев избирает собственную стратегию поведения: Имр пользуется навыками охоты, бывшая танцовщица сохраняет умение «жить в ритме бубна», слушая обстотель-ства. Зоя пытается противопоставить миру интриг предельную искренность, почти демонстративную собственную непричастность к любым игровым трансакциям. Однако, как и в других пьесах Гумилева, позиция «вне игры» оказывается наиболее уязвимой и опасной в подобной среде. В мире Гумилева роли, выработанные культурой для женщин (царевна, аристократка), оказываются лишь покровами, скрывающими вероломное, гибельное. «Главному режиссеру» дворцовых интриг - Феодоре - принадлежит последнее слово пьесы. Однако с Зоей уходит целая эпоха, культура, прекрасная и утонченная, отказывающаяся обезопасить себя знанием законов игры и тем самым обрекающая на гибель не только себя, но и всех, вовлеченных в ее ангельско-демонические сети.

Таким образом, в драматургии происходит объединение и корректировка мужских образов, заданных в новеллистике Гумилева (где рыцарское и демоническое исключали друг друга). Наиболее сильные и удачливые игроки (такие, как Дон Жуан и Гафиз) живут в модусе игры постоянно, наиболее слабые - способны осуществлять только ответные трансакции и неизбежно проигрывают. Интересно, что атональность как черта жизненного и художественного творчества Гумилева практически не задействует парадигму «человек - случай» и «человек - Рок» (единичные исключения из этого правила мы отмечали в «Отравленной тунике»). Власть Поэта сравнима с божественной, поэтому она подчиняет себе случай как таковой. Верность кодексу чести, соблюдение его правил может стать опорой в наиболее слож-

ные моменты жизни героев (примером может служить образ Трапезондского царя), попытка избежать противостояния обычно осуждается (отказ Гондлы от поединка). Однако подлинной полноты бытия герои Гумилева достигают в те моменты, когда им удается действовать, ведя игру по собственным правилам, наслаждаясь в эти моменты острым чувством «свободы в противостоянии». Таковы самые светлые страницы «Записок кавалериста», финал новеллы «Придворный поэт», и моменты удач персонажей драматургических опытов Гумилева. Неуклонность, с которой этот агон мужского-женского проявляет себя в обличьях любых исторических эпох, позволяет также предположить, что автору драм удалось закрепить важный для себя конфликт в пространстве художественного творчества, «исчерпать» его, что явилось залогом возможности иного пути в «реальной» жизни. Именно об этом нам говорит обилие творческих планов Гумилева в 1921 году, его ощущение того, что в жизни его начинается новый, по-настоящему зрелый период.

Третья глава посвящена фигуре Михаила Кузмина, главная трудность в определении ролей которого состоит в том, что его личность кажется целиком сотканной из культурных знаков, символов, масок ушедших эпох. Поэтому в первой части нашего изложения мы постоянно совершаем рекурсивную процедуру: от текстов возвращаемся к биографическому контексту и продолжаем биографию текстами.

Уже личностно-биографический уровень дает нам такое обилие ролей, что это позволяет предположить в качестве ведущего у Кузмина тип игры актерской (мимикрия). Легкость перевоплощений Кузмина, его любовное отношение к театральному миру, погруженному в «здесь и сейчас», говорит о сильной актерской составляющей его натуры и в биографической, и в социальной проекциях. В биографической сфере мы выделяем ролевые позиции Влюбленного (Антиной), Музыканта, Старообрядца, Паломника и Чужеземца (Денди). Присутствие в ролевой палитре одновременного следования подчеркнуто национальной традиции (Старообрядец) и утонченному галлицизму (Денди) вьщает свойственное Кузмину стремление избежать моноинтонации, проявляет его излюбленный способ выстраивать свой поэтический облик на сложной игре ликов и масок, демонстративно отказываясь от фиксации одного из как истинного и, таким образом, сохраняя за собой право на изменение / внут-ренюю свободу. Анализ программного стихотворения «Мои предки» (сборник «Сети», 1908) показывает, насколько искусна эта «безыскусственность». Оппозицию Путника и Путешественника Кузмин дополняет модусом Прогуливающегося, где доминирует неспешность созерцания, благорасположенность ко всему и тонкий рисунок беседы. Избирательность и стойкость его культурологических предпочтений, позволяют говорить о Кузмине как носителе роли Паломника, живущего в мифологической, цикличной временной модели.

Анализ циклов «Духовные стихи» и «Праздники пресвятой Богородицы» («Осенние озера», 1912) демонстрирует важность контекста для прочтения ролевого кода. Написанные в пору духовных исканий 1901-1903 гг., при публикации в 1912 г. эти стихи оказываются в ином ассоциативном поле: их автор - эстет и денди, сочинитель скандально известного романа «Крылья», создатель «Александрийских песен». Теперь духовные стихи звучат как свидетельство ориенталистских увлечений эпохи. Русская религиозность и культура получают статус экзотических, становятся масками, которыми виртуозно владеет автор сборника.

Повесть «Крылья» (1905), принесшую Кузмину скандальную известность тем, что одним из объектов изображения в ней стал быт гомосексуалистов, мы анализируем как становление инвариантного для творчества Кузмина «романа из современной жизни», в основу которого положена жанровая схема романа воспитания. Концепт игры в «Крыльях» возникает в негативном контексте: Кузмин ставит проблему несовместимости религиозного сознания и сознания художественного. Купец-старовер, осуждающий занятия искусством, открывает ряд персонажей, принципиально размещенных вне игровой зоны. В отличие от прозы, лирика Кузмина вся поглощена игровой сферой. Вследствие значимости цикла «Александрийские песни» (1906) для культурного облика Кузмина мы рассматриваем авторские маски «Песен» в первом (биографическом) разделе, ибо здесь взаимовлияние автора и его текста уравновешено: облик Кузмина-поэта оказывается в той же мере определен созданными им масками,

что и они - его волей творца. История создания, публикации и восприятия «Александрийских песен» становится тем зерном, из которого вырастает персональная мифология Кузми-на. В рецензии на этот цикл Волошина подхватывается игровой импульс «Песен» и как единый художественный объект моделируются личность Кузмина и его стихи.

Социокультурный уровень присутствия игровых стратегий в жизнедеятельности Кузмина представляет нам ролевой синкрет Медиатора (Информатора, Сплетника, на бытовом уровне, проявивший себя, в частности, в истории Черубины де Габриак). И здесь анализ критических статей (1900-1930) дает две, несводимые воедино, роли, которые обозначены нами как Петр Отшельник (псевдоним Кузмина) и Медиатор. В роли Петра Отшельника Кузмин формулирует одно из глубочайших своих убеждений: бесполезность, и даже вредность, для художественного творчества любого другого «инструмента», кроме таланта, и любого «мерила», кроме эстетических оценок. Однако не существует искусства без страстей, беспристрастного, значит, и критика не может быть лишена эмоциональности и своих предпочтений. Кумин-Медиатор {«Пристрастная критика») противопоставляет критику науке, для него она сродни «живому дневнику», и несет в себе «элемент заразы», поскольку обязана говорить о вещах интересных и понимать явление искусства, а не знать какое-то количество фактов о нем. Понимать же для Кузмина - это «любить и ненавидеть». Роль Медиатора -Посредника между миром искусства и аудиторией - сохраняет и лелеет человеческое существо критика.

Анализ игровых составляющих художественного творчества Кузмина на художественно-экзистенциальном уровне позволяет по-новому взглянуть на весь корпус его творческого наследия, избежав привычного уже в науке сетования на эстетическую неравноценность его творений.

В разделе «Кузмин-поэт» мы кратко анализируем маски сборника «Сети», которые демонстрируют умение Кузмина ускользать от моноинтонации. В этом сборнике впервые появляется позиция «Радостного путника» - образец полного, светлого и радостного приятия жизни:, закрепленная рефренными формулами «правильного» отношения к жизни: «Ты - читатель своей жизни, не писец, Неизвестен тебе повести конец».

Кузминское определение понятия стилизации (1907) в узком, строгом смысле гласит: «...Стилизация есть ретроспективное воспроизведение целиком или частично больших или мелких форм и приемов старинной литературы. .. .Чем виртуознее и точнее стилизация, тем труднее произведению искусства сохранить свою живость и не превратиться в археологию быта и психологический музей»¹¹. Автор стилизации неизбежно находится между двумя полюсами: со всей тщательностью сохранить стилизуемую форму и вдохнуть подлинную жизнь в создаваемое произведение. В разделе «Кузмин-стилизатор» мы рассматриваем механизм создания подобных текстов, объединив их в жанровые блоки.

1) В стилизациях комедий Кузмин выступает в роли прямого наследника традиций новоаттической комедии и комедии первых веков христианства, а также воскрешает форму мистерии {«Три пьесы»,\907), «Комедии на темы из Пролога, о Евдокии из Гелиополя, об Алексее человеке Божьем, о Мартиниане»,\907, «Комедии», 1909) и пишет комедию дель-арте («Венецианские безумцы», 1916).

2) «Античная проза» Кузмина {«Тень Филлиды», «Повесть об Элевсиппе», «Римские
чудеса») эксплуатирует темы загадочного, необъяснимого, характерные для эллинистиче
ской прозы первых веков н. э. и оказывающиеся созвучными эпохе «заката культуры».
Строение подобных текстов рассматривается на примере «египетской повести» «Тень Фил
лиды» (1907). Анализируя финал повести, мы прибегаем к интерпретации феномена смерти
у Ж. Бодрийяра, который описывает встречу со смертью как «свидание, то есть намеченное
совпадение знаков и правил, составляющих игру»¹².

3) Стилизации европейских романов 17-18 вв.: вариации на темы французского аван
тюрно-психологического романа эпохи рококо {«Приключения Эме Лебефа» - европейский

¹¹ Кузмин М.А. Предисловие к роману А. де Ренье «Встречи господина де Брео». // Кузмин. Т.З, С. 505-506.

¹² Бодрийяр Ж. Соблазн. 2000. С. 136-137.

авантюрный роман XVII-XVIII веков, «Из писем девицы Клары Вальмон к Розалии Тю-гпель Майер», 1907), английского романа путешествий, имитирующего документально достоверные записки в духе Д. Дефо («Путешествие сера Джона Фирфакса...»). В русской литературе Кузмин принадлежит к немногочисленным авторам, пишущим произведения с «уплотненной» фабулой. Его стилизации на двух-трех десятках страниц воспроизводят структурную схему многостраничного романного повествования, в концентрированном виде воссоздают тип повествования о герое-игроке, предельным партнером которого становится сама судьба. В текстах этой группы преобладает атональный тип игры, реализующий себя через тип игры артистической, где герой проходит все ступени «игровой лестницы» от «объекта» чужой игровой стратегии до попытки выстраивания партнерских отношений с собственной судьбой.

Линия «путешествия как духовного пути» достигает расцвета в «Чудесной жизни Иосифа Бальзаме, графа Калиостро» (1916), где стилизаторский талант оказывается подчиненным замыслу создания «Нового Плутарха». Во введении находит оформление эстетическая и идеологическая установка большинства прозаических текстов Кузмина: «Главным образом, меня интересуют многообразные пути Духа, ведущие к одной цели, иногда не доводящие и позволяющие путнику свертывать в боковые аллеи, где тот и заблудится несомненно. Мне важно то место, которое занимают избранные герои в общей эволюции, в общем строительстве Божьего мира, а внешняя пестрая смена картин и событий нужна лишь как занимательная оболочка, которую всегда может заменить воображение, младшая сестра ясновидения»¹³. В «Калиостро» на первый план выходит мысль об ответственности человека за свой талант; о жизненной необходимости духовной работы.

4) Стилизации повестей Пушкина. Тип Кузмина-художника оказывается родствен пушкинскому типу характерными проявлениями психологии творца, что впервые отметил Б. Чичерин, а позднее развивал Гумилев. Неоконченная повесть Пушкина «Марья Шонинг», по форме представляющая собой письма героини своей подруге, "продолжается" у Кузмина «Письмами девицы Клары Вальмон...» (1907), стилизованными под роман в письмах XVIII века, но развивающими модную для Серебряного века тему. Новеллы, напрямую отсылающие нас к конкретному литературному прототипу, - редкость в творчестве Кузмина. Тем ярче выглядит сопоставление «Набега на Барсуковку» (1912) с повестями Пушкина. В качестве "исходного" текста традиционно указывается «Дубровский», однако писательская установка на стилизацию с элементами пародийной литературной игры позволяет назвать в качестве стилистического ориентира «Барышню-крестьянку».

В 1916 году Б. Эйхенбаум связывал прозу Кузмина с «младшей линией» русской прозы (Даль, Мельников-Печерский, Лесков). Таким образом, уже в первое десятилетие творческой деятельности Кузмина сформировалась устойчивая традиция восприятия его произведений: утверждение тесной связи с западно-европейской традицией, занимательность сюжета, своеобразие стиля, лаконичность психологических характеристик, вообще краткость, избирательность описаний - пейзажных, интерьерных, портретных, - то есть все то, что позволяло одним видеть в Кузмине продолжателя брюсовской школы, другим - основателя нового направления в русской прозе, которая в начале XX веке, при непосредственном участии Кузмина, порывает с традицией Гоголя, Достоевского, Л. Толстого и возвращается к своим истокам - прозе Пушкина.

Стилизации Кузмина можно рассматривать в качестве «вершинных» текстов беллетристической традиции, достигшей нового расцвета в 1880-1890-е годы. Основные черты этого интересного литературного феномена Кузмина следующие:

1) произведения Кузмина ориентированы на «первичные» тексты и в свернутом виде воспроизводят их жанровую структуру, то есть занимают сходную с беллетристикой позицию, состоящую в ориентации на жанровое, надындивидуальное начало;

2) в качестве объектов стилизаций Кузмин избирает тексты с напряженной фабулистикой
(античный роман, европейский роман 17-18 веков, западно-европейская новеллистика), то
есть тяготеет к тем жанрам, за которыми закрепилась прерогатива беллетристических;

3) особое внимание уделяется жанрово-композиционным изобразительным средствам,
совершенствованию и оттачиванию архитектонической формы произведений.

Таким образом, в стилизациях Кузмин предстает перед нами как писатель с сильной актерской составляющей, актуализирующий менее авторитетную для «большой» русской словесности традицию «фабульной» литературы.

Романы Кузмина «из современной жизни» представляют интерес по двум причинам. Во-первых, именно в этих текстах можно обнаружить «центр игровой структуры» (термин Деррида) художественного мира Кузмина. Во-вторых, в них находит свое отражение иная, нежели в поэзии и «стилизациях», ролевая компонента автора. После романа «Крылья» и повести «Картонный домик» наметились две основные тенденции, с опорой на которые строятся все «большие» прозаические произведения Кузмина. Первая тяготеет к использованию жанровой схемы «романа воспитания». К необходимым структурным элементам подобного романа относятся: главный герой - отрок / юноша / молодой человек, встающий на путь становления личности (либо находящийся «на перепутье», попавший в сложную жизненную ситуацию); «вожатые» - один или несколько сменяющих друг друга (реже - одновременно воздействующих) духовных наставников; окружение героя, обычно разнородное, персонифицирующее важные для автора «течения мысли». «Второстепенные персонажи» могут репрезентировать разные стадии развития героя, с которыми он солидаризируется по мере духовного созревания.

Вторая тенденция тяготеет к погружению в современную действительность, в результате чего получается текст, обозначенный К. Льдовым как «маленькая хроника». Эти два типа романов различаются и ролью автора. В первом случае автор иллюстрирует некую идею, транслируя ее в художественный текст, реализуя функцию идеолога. Во втором случае автор избирает доверительную, часто ироническую интонацию, рассказывая о героях, как об общих знакомых. Эта интонация и информация (часто бытовая, «каждодневная») позволяют обнаружить здесь авторскую роль «медиатора». Таким образом, в романах (как и в рассказах) Кузмин реализует в большей степени не актерский модус, а талант медиатора, «разворачивая» его то идеологической, то бытовой гранями.

Стилизации, романы и десятки рассказов обнаруживают явное родство в силу своей литературоцентричности. Первичным текстом для романов Кузмина является идеологизированный символистский роман, в свою очередь ориентированный на романы Достоевского. Однако если в стилизациях игра захватывает несколько уровней архитектоники текста, наравне с воспроизведением жанровой модели в них присутствуют явные маргинальные черты, то в романах преобразующий механизм беллетристики находит полное свое воплощение. В них Кузмин занимает классическую для беллетриста позицию, ибо ориентируется на тиражирование, усреднение языка прототекстов, причем как в случае принятия нормы («Крылья» или «Нежный Иосиф» как романы воспитания), так и в случае ее отвержения. Различие между стилизациями как фактом несомненно художественного творчества и собственно беллетристическими рассказами и романами происходит уже на уровне творческой установки автора. Выделенные нам позиции «транслятора определенной идеологии» и «медиатора» расположены в социокультурной сфере, но направленность идеологической трансляции в большей мере задействует вертикальное структурирование - архитектонику текста, тогда как сфера действия медиатора - горизонталь. В развитии Кузминым традиций русской беллетристики, заложенных в первой половине XIX века, Серебряный век снова становится «эхом» золотого. Линия «младшей прозы» русской литературы приводит к Кузмину и находит в нем не только блестящего продолжателя традиций, но и редкий для русской литературы тип писателя, соединяющий отточенность стиля с напряженным событийным, фабульным рядом. Восстановление в правах беллетристики после длительной эпохи господства «большой», серьезной литературы вполне соответствует одной из главнейших сторон дарования Кузмина

- его пристальному вниманию к каждодневным, «простым» человеческим интересам и радостям.

Главная особенность кузминской идеологемы заключается не в том, что вербализуется, а в том, что выводится из игровой сферы и в причинах этого. При анализе романов и рассказов Кузмина отчетливо выявляются персонажи, неизменно остающиеся вне игровой стилистики и игрового осмысления. Таковы староверы в «Крыльях» и более поздних романах, «ангелы-хранители» в рассказах (например, «Ангел северных врат» из «Военных рассказов»). Сходным образом изображаются и «вожатые». Неизменная серьезность тона, которую обретает Кузмин, говоря о глубоко верующих людях, выводит нас на проблему его серьезного отношения к вере как таковой. Ж. Деррида в работе «Письмо и различие» (1967), говоря об игре, настаивает на важности для нее понятия центра структуры, который, собственно, и позволяет осуществлять с-мену и под-мену понятий, постоянно проистекающую в игровом мире. Сам же центр должен находиться вне игры, ибо он является стержнем, удерживающим всю систему координат. Для Кузмина подобным центром структуры становится вера и, шире, религиозная сфера сознания. К числу мотивов, движущими автором, мы склонны причислять «поиск Благодати», осуществляемой через письмо. Философскую интерпретацию этого христианского понятия также дает Ж. Деррида. Кузмин в таком случае становится наследником одной из древнейших традиций письма, литературы как духовной работы - работы по внесению в мир гармонии. Однако стремление Кузмина очертить некую область, запретную для игры, приводит, скорее, к обратному результату - по-настоящему важное для автора приобретает черты «нудительной серьезности» (М. Бахтин), выдавая страх писателя целиком погрузиться в стихию игры, расставшись с успокоительной достоверностью избранной «системы координат».

Наша попытка выйти к сути Автора-человека через его создания оправдана для данного типа личности, который в каждой из своих масок являл талант перевоплощения, но ни в одной из них не обретал целостности. Впрочем, М. Бахтин писал о закономерности рекурсивной процедуры по отношению к любому пишущему: «Автор-творец поможет нам разобраться и в авторе-человеке, и уже после того приобретут освещающее и восполняющее значение и его высказывания о своем творчестве»¹⁴.

В своих лучших стилизаторских опытах Кузмин доносит до нас свободное звучание голосов различных культур, стилей, эстетических систем, виртуозно используя веками накопленные условные художественные формы. Образы старика, «ожившей мумии» не случайно сопутствуют Кузмину. Ощущение заката культуры, ее перенасыщенности символами было оборотной стороной вечно длящегося спектакля жизни. В этом смысле Кузмин был одним из наиболее ярких представителей декаданса в России, квинтэссенцией Серебряного века. Его творчество оказалось практически целиком вписано в ту, ушедшую культуру, вместе с которой и кануло в прошлое. И даже стилизации Кузмина, при всем их невероятном обаянии являют собой завершающий этап в существовании своих «первичных» текстов (прототекстов).

И все же не печаль окрашивает большинство произведений, вышедших из-под пера Кузмина, а радость. Название статьи Э. Голлербаха, посвященной творчеству Кузмина, «Радостный путник» (1922), - одна из самых удачных метафор для выражения духовной сути этого художника. Восприятие мира как Божьего, пронизанного любовью как наивысшим даром всему живому, Кузмин пронес через всю свою жизнь. Лукавой и пустой ему могла казаться только игра с высшим началом жизни. Искусство для Кузмина - сфера свободы и радости. Ибо «аскет свят, но не до конца. Превзошедший аскетизм - всегда радостен. Радость - вот божественное слово...»¹⁵ Радость эту Кузмин воспринимал в вещественности, телесности мира и вместе с «милыми вещами» населял ею свои творения, возвращая XX веку тепло эллинизма, если понимать его согласно О. Мандельштам: «Эллинизм - это всякая печ-

¹⁴ Бахтин М.Автор и герой. СПб.: Азбука, 2000. С.35.

¹⁵ Кузмин М.А. Проза и эссеистика в 3-х тт. Т.З. Эссе
истика. Критика. М.: Аграф, 2000. С. 154.

ка, около которой сидит человек и ценит ее тепло, как родственное его внутреннему теплу...»¹⁶

В заключении мы подводим некоторые итоги нашего исследования.

Ролевые синкреты, создающиеся даже на личностно-биографическом уровне, имеют не чисто психологические истоки. Хотя они «произрастают» из глубинных основ личности и определены биографией и характером своего носителя, однако в равной мере на эти роли воздействуют и сценарии, рожденные эпохой либо актуализированные ею. Как правило, биографические маски или ипостаси личности сменяют друг друга в хронологическом порядке, их смена зачастую обусловлена внешними, надличностными силами. В то же время рефлексия «игрока» в значительной мере корректирует его ролевое поведение, первоначально рождающееся как неосознанное, но сохраняемое по мере взросления в силу его значимости для личности.

Анализ социокультурного уровня позволяет говорить о тесной смысловой связи социальных ролей с биографическими ролевыми комплексами. На этом уровне из всех игровых стратегий с наибольшей определенностью представлен агон, что говорит о вписанности дискурса власти в культуру, о его давних корнях и традициях. «Мимикрия» (тип игры, свойственный актерской натуре Кузмина) фиксируется в ролях с большим трудом, ибо ее лики более других подвержены темпоральным и локальным изменениям. Тип игры «илинкс» устремляет личность к проявлению истины экзистенции, поэтому по отношению к этой игре социальное оказывается вторичным. Социальность как таковая тяготеет к экстраполированию собственных правил и законов, сама вступая в атональные отношения со всеми, кто указывает на относительность ее влияния. «Мимикрия» никогда при этом не идет на открытый конфликт. Неизменно раздражающим фактором в социальной среде является ипостась «скомороха божьего», что демонстрирует нам жизненный путь Волошина, личность которого часто вызывала неприятие обеих сторон, за которые он молился, ибо видел в них части единого, разорванного борьбой, целого.

Агон, мимикрия и илинкс, коррелирующие соответственно с дискурсами власти, свободы и ответственности, проявляют себя и в тех сферах бытия поэтов и писателей, которые остались за пределами данного исследования. Если поместить в обрисованную нами коммуникативно-игровую структуру важные для эпохи концепты, то окажется, что их восприятие предопределено стратегическими устремлениями «игрока» (в качестве примеров в диссертации анализируются концепты «танец» и «тело»). Таким образом, нам представляется, что предложенная нами схема, соединяющая типологию игр с коммуникативными стратегиями, обладает достаточной эвристической продуктивностью.

По теме диссертации опубликованы следующие работы:

1. Алексеева КБ. (Граматчикова КБ.) Игра как способ вхождения в язык словесного
искусства (из опыта работы в 5 классе). // Филологический класс. Проблемы, тенденции,
перспективы работы: Тезисы докл. и сообщ. науч.-практич. конф. Екатеринбург: Изд-во пед.
ин-та, 1997. С. 56-57. 0,2 п.л.

2. Алексеева КБ. (Граматчикова КБ.). Игровые принципы в драматургии постсимво
листской эпохи (Н. Гумилев и М. Цветаева). // Дергачевские чтения - 98. Русская литература:
национальное развитие и региональные особенности: Материалы межд. науч. конф. 14-16
октября 1998 г. Екатеринбург: Изд-во Урал, ун-та, 1998. С. 24-26. 0,2 п.л.

3. Алексеева КБ. (Граматчикова КБ.) Роль игры в эволюции драматургии серебряного
века. // Проблемы языкознания и литературоведения: динамический аспект. Тезисы докла
дов на заседании городской школы семинара студентов и молодых ученых. Апрель 1999.
Пермь: Изд-во Пермского ун-та, 1999. С. 21-23. 0,2 п.л.

¹⁶ Мандельштам О. Слово и культура. М.: Сов. писатель, 1987. С.64.

4. Алексеева КБ. (Граматчикова КБ.) Игра в м1ротворчестве М. А. Волошина. // Ху
дожественная литература, критика и публицистика в системе духовной культуры: Сб. статей.
Вып. 4. Тюмень: Изд-во Тюменского ун-та, 1999. С. 56-67. 0,6 п.л.

5. Алексеева КБ. (Граматчикова КБ.) Дискурс игры в русской литературе рубежа
XIX-XX веков. // Критика и семиотика. Вып. 1/2, 2000. Новосибирск, Изд-во ИДМИ, 2000.
С. 118-135.1,3 п.л.

6. Граматчикова КБ. «Второе плавание» Михаила Кузмина. // Игровое пространство
культуры: Матер, науч. форума 16-19 апреля 2002 года. СПб.: Евразия, 2002. С. 311-314. 0,2
п.л.

7. Граматчикова КБ. Феномен симуляции фольклорных жанров в лирике серебряного
века (на материале духовных стихов М. Кузмина) // Вторые Лазаревские чтения: Материалы
Всероссийской научной конференции. 21-23 февраля 2003 года. Челябинск: Изд-во Челя
бинск, ун-та, 2003. С. 146-149. 0,2 п.л.

8. Граматчикова КБ. Ролевые комплексы Путешественника и Путника как компонен
ты жизне- и мифотворческой стратегии (на материале жизни и творчества Н. Гумилева и М.
Волошина). // Культурное пространство путешествий. 8-10 апреля 2003 г. Тезисы форума.
СПб.: Центр изучения культуры, 2003. С. 299-301. 0,2 п.л.

9. Граматчикова КБ. Тендерный сценарий «мать-сын» в жизни и творчестве М. Воло
шина». // Мальчики и девочки: реалии социализации: Сб.ст. Екатеринбург: Изд-во Урал, ун
та, 2004. С. 145-154. 0,5 п.л.

Работа выполнена на кафедре фольклора и древней литературы государственного образовательного учреждения высшего профессионального образования Уральского государственного университета им. А. М. Горького

Научный руководитель кандидат филологических наук,

доцент Соболева Лариса Степановна

Официальные оппоненты доктор филологических наук,

доцент Созина Елена Константиновна

кандидат филологических наук, доцент Ложкова Татьяна Анатольевна

Ведущая организация Новосибирский государственный универси-

тет

Защита состоится «____ » декабря 2004 г. в_____ часов на заседании дис
сертационного совета Д 212.286.03 по защите диссертаций на соискание ученой
степени доктора филологических наук при Уральском государственном уни
верситете им. А. М. Горького (620083, г. Екатеринбург, К-83, пр. Ленина, д. 51,
комн. 248).

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Уральского государственного университета им. А. М. Горького.

Автореферат разослан « » ноября 2004 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета

доктор филологических наук,

профессор Литовская М. А.

Основные положения.

Актуальность исследования. Представленная работа позволяет расширить и уточнить наши представления о проблематике и художественном своеобразии русской трагедии последней трети XVIII - начала XIX в. Вычленение основных культуроспецифических концептов (честь, долг, любовь, жизнь и смерть), представляющих собой определенную систему иерархических ценностей в сознании людей этой эпохи, делает возможной реконструкцию дискурса свободы, существовавшего на страницах большей части художественных произведений данного периода. Обращение к анализу дискурсивных практик, основанному на сопоставлении художественных текстов с культурно-историческими реалиями изучаемой эпохи, в какой-то степени «снимает» идеологическую «заданность» работы, обусловленную временем исследования. Кроме того, восстанавливаемый в процессе анализа механизм создания дискурса свободы, основанный на особенностях поэтики трагедийного текста, делает исследование более точным и результативным.

Цель исследования - рассмотреть содержание и механизм создания дискурса свободы в русской трагедии последней трети XVIII - начала XIX в.

В связи с этим были поставлены следующие задачи:

1. Определить культурно-исторические условия формирования дискурса
свободы;

2. Выделить основные концепты, образующие дискурс свободы; раскрыть
их семантическое наполнение; определить языковые средства, используемые
авторами для создания дискурса свободы;

3. Рассмотреть семантику феномена самоубийства, к которому обраща
ются драматурги для создания аксиологического аспекта дискурса свободы.

Объект исследования - культурные тексты эпохи Просвещения, в которых формировался политический, философский, литературный дискурс свободы.

Предмет исследования - наиболее репрезентативные тексты русской трагедии последней трети XVIII - начала XIX в., а также ряд философских, исто-

рических и политических сочинений, письма этого времени, в которых выявляется дискурс свободы.

Методологическая и теоретическая основа исследования. Русская трагедия XVIII - начала XIX в. была предметом исследования многих ученых. Первой работой по истории театра и драмы на русском языке стал «Опыт исторического словаря о российских писателях» Н. И. Новикова (1772). В 1787 г. был издан без указания автора «Драматический словарь», содержащий обширный материал по истории русского театра. В нем был представлен не только перечень пьес с указанием имен сочинителей, переводчиков и композиторов, но и сведения о реакции современников на некоторые постановки. Наиболее подробно историография русского театра от его истоков до конца XVIII в. изложена в работе Б. Н. Асеева «Русский драматический театр...» (М., 1977. С. 5-66). В ней автор излагает историю русского драматического театра, обращая особое внимание на проблему преемственности традиций народного театра в профессиональном театральном искусстве XVII - XVIII вв., на связь театра с русской передовой общественной мыслью, а также на проблему взаимоотношения русского театр с передовой театральной культурой Запада.

Среди работ по истории и теории литературы особого внимания заслуживают труды Д. Д. Благого, Г. А. Гуковского, рассматривавших русскую трагедию в контексте литературного процесса XVIII в.; Л. И. Кулаковой, Е. Н. Ку-преяновой, А. П. Валицкой, Ю. Б. Борева, исследовавших эстетическую природу трагедий; Г. В. Москвичевой, Г. Н. Моисеевой, В. А. Бочкарева, наиболее остро поставивших проблему историзма русских трагедий, а также проблему преемственности идей древнерусской литературы в эпоху классицизма; Ю. В. Стенника, обратившегося к вопросу о жанровой природе русской трагедии, и других. Среди современных работ нужно отметить докторскую диссертацию К. А. Кокшеневой «Эволюция жанра трагедии в русской драматургии XVIII века. Проблема историзма» (2003).

Теоретическую основу исследования составили труды Ю. М. Лотмана, основателя тартуско-московской школы русской семиотики, видевшего суть

культуры в ее внутреннем многоязычии и интерпретировавшего любое проявление человеческой деятельности как текст. В своей книге «Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII - начало XIX века) Ю. М. Лотман подробно рассматривает различные варианты текста поведения, подходя к нему как к семиотическому феномену. Одна из центральных идей его исследования - альтернативность мира реального и мира вербального. Текст поведения очень часто строится по вербальным образцам: «Примером того, как люди конца XVIII - начала XIX века строят свое личное поведение, бытовую речь, в конечном счете свою жизненную судьбу по литературным образцам, весьма многочисленны» (СПб., 1994. С. 183). По мнению Лотмана, именно вербальный мир давал больше образцов выбора поведения, чем мир реальный.

Продолжением этого направления стали труды современных исследователей, совмещающие в себе анализ культурного, исторического и литературного контекста эпохи. Среди них можно выделить следующие существенные для нашей темы работы: монография А. Строева «"Те, кто поправляет фортуну". Авантюристы Просвещения» (1998), в которой автор рассматривает биографии знаменитых авантюристов как единый текст и сопоставляет с повествовательными моделями эпохи (романом, комедией, литературным мифом и т. п.); книга А. Зорина «Кормя двуглавого орла... Русская литература и государственная идеология в последней трети XVIII - первой трети XIX века» (2001), в которой не только рассматривается цикл конкретных идеологических моделей, выдвигавшихся в качестве государственной идеологии Российской империи в екатерининское, александровское и николаевское царствование, но и дается теоретическая концепция, обосновывающая механизм взаимодействия литературы и идеологии; книга И. Рейфман «Ритуализованная агрессия: Дуэль в русской культуре и литературе» (2002), посвященная исследованию дуэльного дискурса в русской литературе и культуре.

Методы исследования. В работе был использован герменевтический подход, предполагающий не только интерпретацию текста, но и реконструкцию его места в духовной истории человечества. Осознание ценностей эпохи Просве-

щения помогает поместить художественные произведения последней трети XVIII - начала XIX в. в их исторический контекст и оценить их во всем многообразии. Суть интерпретации состоит в том, чтобы из знаковой системы текста воссоздать его значение, «увидеть» его «глазами современников». Кроме того, при анализе текстов был использован принцип «деконструкции», смысл которого заключается в выявлении скрытых («спящих», по терминологии Деррида) «остаточных смыслов», закрепленных в языке в форме мыслительных стереотипов и бессознательно трансформируемых современными автору языковыми клише. При этом литературный текст рассматривается в более широком контексте общекультурного дискурса, включающего религиозный, политический, экономический, социальный дискурс. Художественные тексты соотносятся не только с соответствующей им литературной традицией, но и историей культуры. Таким образом, деконструктивистский анализ литературы может стать частью более широкого аспекта так называемых «культурных исследований», т. е. изучение дискурсивных практик как риторических конструктов, обеспечивающих власть «господствующих идеологий».

Информационная база исследования. В числе исследовательских источников диссертации использованы: а) художественные тексты различных жанров последней трети XVIII - начала XIX в.; б) статьи Encyclopedic ou Dictionare raisonne des sciences, des art et des metiers, par une sosiete de gens de letters. Mis en ordre et publie par m***, в) переписка Екатерины II, письма русских дворян; г) официальные документы в виде Полного свода законов Российской империи, законодательных и других нормативных актов, в том числе «Наказ» Екатерины II, конкурсные работы Вольного Экономического Общества (1766), доклады и протоколы заседаний Комиссии о вольности дворянства (1763), Уложенной комиссии (1767), Жалованная грамота дворянству (1785). Информационные источники включают в себя: а) монографии и научные статьи по истории и теории литературы, очерки по философии и эстетике XVIII в.; б) исследования по истории русского театра XVIII - начала XIX в.; в) очерки по истории русской культуры XVIII - начала XIX в.; г) исследования по истории об-

щественной мысли XVIII в.; д) труды по истории русского дворянства; е) словари, справочники и энциклопедии.

Научная новизна исследования заключается, во-первых, в самой постановке проблемы: изучение дискурса свободы в русской трагедии последней трети XVIII - начала XIX в. Традиционно данные художественные произведения рассматривались с точки зрения жанровой природы текста или в связи с характеристикой творчества отдельного автора. Выполненное исследование отличается тем, что при анализе художественных текстов учитывался прежде всего культурно-исторический контекст эпохи, во многом определявший проблематику русской трагедии данного периода. Во-вторых, в работе были использованы новые научные категории и понятия, такие как дискурс, концепт, идеологическая метафора, широко применяемые в современной науке, но не используемые при изучении русской драматургии XVIII в. Кроме того, были применены новые методы исследования, позволяющие реконструировать внутреннюю логику создания текста, «диктующего» возможные интерпретации. В отличие от предшествующих работ, посвященных изучению жанра русской трагедии, констатирующих преимущественно факты заимствования (из национальной истории, древнерусской литературы, зарубежной драматургии), данная работа представляет собой прежде всего анализ сюжетно-образной структуры трагедии, особенностей ее поэтики в ракурсе вышеизложенных проблем.

Практическая значимость исследования. Результаты выполненного исследования могут быть использованы при создании спецкурса по русской литературе последней трети XVIII - начала XIX в., истории общественной мысли XVIII в., а также для дальнейшего углубленного изучения особенностей русской трагедии указанного периода, в характеристике национального менталитета в сфере размышлений о свободе.

Положения, выносимые на защиту:

1. В XVIII в. категория свободы возникает на пересечении различных векторов общественного развития (политического, этнического, культурно-исторического) и используется одновременно в двух плоскостях: как «идеоло-

гическая метафора», выраженная в слове и существующая в идеальном пространстве культурных текстов, и как определение статуса подданных по отношению к власти.

2. Выявление дискурса свободы в текстах русской трагедии последней
трети XVIII - начала XIX в. позволяет говорить о литературе как о пространст
ве существования ментально-значимых категорий чести, долга, любви.

3. Обращение драматургов к самоубийству как художественному приему
подчеркивает аксиологический аспект дискурса свободы, проявляющийся в ин
дивидуальном осознании ценности свободы.

Апробация результатов исследования. Основные положения и результаты диссертационного исследования были представлены в виде докладов на международной научно-практической конференции «Литература в контексте современности» (25-26 февраля 2002 г., Челябинск); на всероссийской научной конференции «Дергачевские чтения - 2002. Русская литература: национальное развитие и региональные особенности» (2-3 октября 2002 г., Екатеринбург); на научно-практической конференции «Творчество Д. Н. Мамина-Сибиряка в контексте русской литературы» (4-5 ноября 2002 г., Екатеринбург); на всероссийской научной конференции «Вторые Лазаревские чтения» (21-23 февраля 2003 г., Челябинск); «The Area Studies 4^th Annual International Student Conference "Dimensions of Modernity"» (May 1-3, 2003, Armenia); на всероссийской научной конференции «Дергачевские чтения - 2004. Русская литература: национальное развитие и региональные особенности» (7-8 октября 2004 г., Екатеринбург).

Структура работы. Диссертационное исследование состоит из введения, трех глав, заключения, списка использованной литературы, включающего 95 наименований, списка принятых сокращений.

Содержание работы.

Глава 1. Концепт свободы в культурно-историческом контексте России последней трети XVIII - начала XIX в. Категория свободы, наряду с такими категориями, как вольность, рабство, власть, а также разум, воспитание, просвещение, стала основой для создания идеологии эпохи Просвещения. С од-

ной стороны, это несомненное открытие философов-энциклопедистов, которые впервые систематизировали все имеющиеся представления о свободе и выделили различные аспекты этого понятия. В диссертационном исследовании подробно проанализированы определения свободы из «Энциклопедии» д'Аламбера и Дидро (1751-1780). Статьи о естественной, гражданской и политической свободе отражают историю возникновения и развития человеческого общества: естественная свобода как первоначальное, идеальное состояние человека, своего рода дар природы, принадлежащий по праву рождения (в русском языке этому аспекту категории свободы в большей степени соответствует слово вольность); гражданская свобода - результат развития человеческих отношений, осознанное ограничение действий, регламентируемое законом и направленное на благо каждого члена общества; политическая свобода - своего рода механизм государственного управления, гарантирующий безопасность и соблюдение прав гражданина в обществе. Статья, посвященная свободе как таковой, определяет положение человека по отношению к высшим силам. Свобода в данном случае воспринимается как способность человека противостоять власти судьбы, рока, божественного предопределения, а также механическим и физиологическим законам природы. Выделив такой аспект свободы, как свобода мысли, то есть способность подвергать критической оценке известные истины и совершать новые открытия, французские философы объединили две важнейшие для идеологии Просвещения категории свободы и разума, определяющих не только положение человека в мире, но и его потенциальные возможности.

В России категория свободы использовалась прежде всего как инструмент для тонкой политической игры. Это была своего рода смысловая лакуна, некая словесная форма, содержание которой могло варьироваться в зависимости от сферы употребления. Екатерина манипулировала словом «свобода»: разрешив своим подданным пути обретения свободы, она никогда не предполагала реализовывать их либеральные проекты. В текстах, созданных для широкого круга читателей (сочинения Екатерины II, ее переписка с французскими философами, художественные произведения, разрешенные цензурой), категория

свободы используется как средство для создания «идеологических метафор» века Просвещения. В документах эпохи, не получивших в свое время большой огласки (конкурсные работы ВЭО, протоколы заседаний Комиссии о вольности дворянства (1763) и Уложенной комиссии, частные письма, в том числе и самой Екатерины, рукописные сочинения), категорией свободы определяется реальное соотношение сил правящей элиты и подданных Российской империи.

В отличие от политических документов, проектов, воззваний, манифестов, отразивших идеологию Просвещения непосредственно в момент ее становления, литературные произведения, написанные в конце XVIII в., после восстания Пугачева в России и Великой революции 1789 г. во Франции, позволяют определить, какие именно идеологические метафоры оказались наиболее востребованными и какую оценку они получили в глазах современников. Категория свободы в данном случае становится одним из основных критериев, по которому писатели пытаются дать оценку уходящему столетию и в первую очередь царствованию Екатерины II.

Наибольший интерес с этой точки зрения представляет сатирический журнал И. А. Крылова «Почта духов» (1789). Каждый ежемесячный выпуск содержал несколько писем от духов волшебнику Муликульмульку, в которых без труда угадывалась острая сатира на нравы того времени; в письме XXXIV гном Вестодав рассказывал о тайных механизмах власти, позволяющих сочетать неограниченную власть глупца и так называемую свободу подданных.

В «Письмах русского путешественника» (1791-1792) Н. М. Карамзин размышляет, в каком из посещенных им государств народ действительно обладает свободой. Наиболее приемлемый с точки зрения просветителя государственный строй автор находит только в Швейцарии, республиканские порядки которой он объясняет исконным свободолюбием граждан. Французскую революцию Карамзин называет национальной трагедией, он не приемлет насилия и кровопролития, неизбежно ее сопровождающие.

Абсолютно противоположного мнения о возможных последствиях революции как пути обретения свободы придерживался другой русский просвети-

тель, А. Н. Радищев. Наиболее репрезентативной в этом отношении является его ода «Вольность» (1783). Основная причина расхождений во взглядах двух русских просветителей, вероятно, заключается в том, что взгляд Радищева с надеждой устремлен в будущее (ода была написана за шесть лет до Французской революции), а Карамзин с горечью оценивает прошедшее.

Размышляя о закономерностях общественного развития, о природе власти и о правах человека, Радищев использует два понятия: «свобода» и «вольность». Употребление этих слов как синонимов достаточно распространенное явление для второй половины XVIII века. В 1762 г. Петр III издал «Манифест о даровании вольности и свободы всему Российскому дворянству»; указом от 11 февраля 1763 г. Екатерина II подписывает именной указ об учреждении Комиссии о вольности дворянства, члены которой должны были «между собою советовать», какие еще «права свободы» следовало дать российским дворянам [ПСЗ т. 16 № 11751, 157]. Ряд примеров можно было бы продолжить. Анализ оды Радищева «Вольность», сделанный в первой главе диссертации, позволяет с наибольшей вероятностью определить семантику этих понятий и особенности словоупотребления. Смысл, который вкладывает Радищев в слова «свобода» и «вольность», точно соответствует представлениям о свободе французских энциклопедистов, различавших естественную и гражданскую свободу. Вольность - это естественное состояние человечества на начальных этапах его развития, дарованное природой, своего рода поэтическая метафора «золотого века» (достаточно распространенный культурный миф в эпоху Просвещения), идеальное состояние, о котором можно только вспоминать или мечтать и которое можно получить в дар. Свобода - нечто, созданное гением человеческого разума и несущее в себе созидательное начало (об этом свидетельствует и семантика слов, употребленных в сочетании со словами «дух свободы»: зиждить, живить, родить, созидать, греть ниву), дух свободы возникает только после нравственного перерождения человека и его нельзя подарить или вручить насильно.

Особое место в отношении к дискурсу свободы в последней трети XVIII в. занимает жанр классицистической трагедии, предназначавшийся для

коллективного восприятия, тяготевший к наиболее острым общественным проблемам. Драматурги верили в действенность поэтического слова и были убеждены в том, что общество можно привести к состоянию «золотого века» разума путем литературной проповеди (об убежденности в «воспитательных» возможностях драмы свидетельствуют теоретические сочинения А. П. Сумарокова, П. А. Плавилыцикова, С. А. Домашнева, В. И. Лукина, Я. П. Козельского).

Героические примеры для воспитания гражданственности и патриотизма русские драматурги находили в летописных преданиях, однако сами трагедии в основном были средством выражения злободневных современных проблем. Достаточно перечислить те пьесы, которые были запрещены к постановке или не были опубликованы, чтобы понять, что скрывалось за историческими сюжетами. В трагедиях А. А. Ржевского «Подложный Смердий», Ф. Я. Козельского «Велесана», Я. Б. Княжнина «Ольга», например, современники легко обнаруживали политические аллюзии на правление Екатерины II.

Если в 1785 г. императрица могла себе позволить не реагировать на тираноборческие выпады Н. П. Николева (трагедия «Сорена и Замир»), то после событий 1789 г. во Франции ситуация изменилась. Трагедия Я. Б. Княжнина «Вадим Новгородский», в основе которой лежало столкновение двух идей, воплощенных в образе идеального самодержца Рурика и положительного героя Вадима Новгородского, всеми возможными способами отстаивавшего свою свободу, попала в полосу репрессий, хотя в трагедии не было прямых намеков на правление Екатерины II. Проблему соотношения свободы и власти автор «Вадима Новгородского» рассматривает на новом для жанра русской трагедии философском уровне. Он ставит под сомнение не конкретный образ правления, воплощавшийся для его современников в фигуре Екатерины II, а необходимость в обладании властью для обретения счастья в собственной судьбе. В отличие от современных ему драматургов, передавших в трагедиях малейшие нюансы политической жизни своего времени, автор «Вадима» оказался более дальновидным и талантливым. Он увидел ту сложность и неоднозначность

проблемы соотношения свободы и счастья, которые были недоступны его современникам.

Во второй главе диссертационного исследования «Дискурс свободы в художественном пространстве русской трагедии последней трети XVIII -начала XIX в.» выявлены основные концепты, составляющие дискурс свободы, - честь, долг, любовь - и показан механизм создания этого дискурса драматургами.

В русской трагедии последней трети XVIII - начала XIX в. честь - одна из наиболее семантически наполненных категорий. С развитием жанра трагедии ее содержание изменялось в зависимости от тех художественных и идейных задач, которые ставили перед собой драматурги, но при этом она всегда оставалась обязательным компонентом дискурса свободы. Чаще всего честь была тем нравственным императивом, который определял значимость поступков героев и степень их внутренней свободы. Только следуя голосу чести, человек эпохи Просвещения мог возвыситься над своей судьбой и сохранить свою сущность.

Условно можно выделить три наиболее актуальных для этого периода аспекта понятия «честь»: честь как определенный показатель общественного статуса (честь монарха, подданного, гражданина), честь рода, которая складывается из посмертных почестей умершим и личных деяний, и индивидуальная честь, одним из проявлений которой является «доброе имя» героя. В ранних трагедиях Я. Б. Княжнина «Дидона», «Ольга», «Владимир и Ярополк», в трагедии Н. П. Николева «Сорена и Замир» категория чести используется для создания идеального образа сначала правителя и подданного; категория трагического реализуется через столкновение страсти, овладевшей героями, и теми представлениями о чести, которые заставляют их отказаться от любви. Чтобы раскрыть содержание понятия «честь», авторы создают синонимические ряды, в которых честь приравнивается к долгу, разуму, верности данной клятве, воинской славе, а также вольности и даже жизни. Этическая оценка происходя-

щему создается благодаря использованию в речи героев элементов самоанализа, экспрессивно-окрашенной лексики, эпитетов, олицетворений.

В трагедиях Я. Б. Княжнина «Росслав», «Вадим Новгородский» категория чести осмысляется не как неоспоримое качество идеального правителя или подданного, но как гражданское самосознание героя, которое проявляется в верности не царю, а клятве. Принципиально новой в трагедии «Росслав» была мысль о том, что человек может сохранять свой статус свободного и честного гражданина и в плену, когда этого требует честь Отечества, отказываясь от «бесчестного» освобождения, даруемого царем. К концу XVIII в. в сознании людей уже сформировались определенные и достаточно устойчивые представления о свободе и чести как о взаимодополняемых положительных категориях, о чем свидетельствует элемент игры словом «честь» в трагедии П. А. Плавиль-щикова «Рюрик».

В трагедиях начала XIX в. русских драматургов обращаются к соотношении категории чести и бесчестия. Если в конце предшествующего столетия угрозу чести представляла сильная страсть, затмевающая рассудок, лесть, властолюбие, то сейчас символом бесчестия становится бунт. В. Т. Нарежный в трагедии «Кровавая ночь, или Конечное падение дому Кадмову» (1799) один из первых дает определение бесчестному поведению, связывая его с идеей бунта. Участие в мятеже - одно из самых страшных обвинений, к которому нередко прибегают герои трагедий, чтобы при помощи интриг (еще один атрибут бесчестного поведения) достичь желаемого (трагедия В. В. Капниста «Антигона», где Креон предъявляет главной героине обвинение именно в мятеже, и др.).

Честь рода складывается из посмертных почестей умершим родственникам и личных деяний. Именно этот аспект чести как воздаяния надгробных почестей умершим и богам присутствует во всех трагедиях конца XVIII - начала XIX в. («Поликсена», «Эдип в Афинах» В. А. Озерова, «Антигона» В. В. Капниста, «Эдип-царь» А. Н. Грузинцева). В «Эдипе в Афинах» Озеров выстраивает синонимический ряд - слава, честь, родство - и в соответствии с ним определяет положительные и отрицательные качества своих героев. В «Поли-

ксене» автор размышляет, насколько надгробные почести, воздаваемые погибшим героям и богам, могут ущемлять свободу и индивидуальную честь героев (признание, почет, уважение). Если в конце XVIII в. высшей ценностью, к которой стремятся положительные герои, является высокое звание гражданина, то в начале следующего столетия герои размышляют о человечности и об индивидуальной неповторимости каждой личности, свобода и честь которой может ущемляться именно гражданскими законами.

Вместе с понятием посмертной чести, воздаваемой героям, в русских трагедиях начала XIX в. появляется мотив кровной мести за погибших родственников (трагедии В. А. Озерова «Ярополк и Олег», «Фингал», Ф. Ф. Иванова «Марфа-посадница ... » и др.). Парадокс заключается в том, что человек, отмщающий за пресечение рода и «восстанавливающий» родовую честь, наносит урон своей индивидуальной чести, запрещающей убийство. Месть, в отличие от честного поединка между оскорбленными противниками, предполагала участие третьей заинтересованной стороны (например, отца погибшего) и обращение к элементам «бесчестного» поведения (лести, обмана, интриг). Использование синонимов позволяет авторам трагедий определить этическую оценку антонимических понятий «честь» и «месть». Если честь является высшей ценностью жизни, то месть приравнивается к измене (отрицательно маркированный поступок).

Честь как личный подвиг героя во имя Отечества и царя - наиболее распространенное понимание чести в трагедиях начала XIX в. («Димитрий Донской» В. А. Озерова, «Ермак» П. А. Плавилыцикова, «Пожарский» М. В. Крюковского). Чаще всего в основе сюжета этих трагедий лежат исторические события, связанные с освобождением России (реже - какого-либо другого народа) от иноземных завоевателей. В отличие от трагедий XVIII в., индивидуальность героя не «теряется» в общей славе, его подвиг остается в памяти соотечественников. Свобода человека заключается не только в освобождении от плена или от власти тирана, но и в том, что он сам творит свою судьбу, защи-

щая честь Отечества, царя и свою свободу и достоинство (индивидуальную честь).

Одним из аспектов понятия индивидуальной чести становится «доброе имя» героя, не запятнанное позором. Если в трагедиях конца XVIII в. атрибутом «бесчестного поведения» было участие в бунте, то в начале XIX в. наибольшую угрозу для потери репутации представляют интриги (А. А. Шаховской «Дебора ... », С. Н. Глинка «Сумбека ... », Г. Р. Державин «Ирод и Мари-амна»). В списке действующих лиц, предваряющем трагедию, авторы начинают указывать не только звания и родственные отношения героев, но и главные черты характера, и среди них в первую очередь появляются «честолюбие» (антоним чести) и «коварство».

Определить меру свободы невозможно, не учитывая факторы, ее ограничивающие или, напротив, расширяющие. Дискурс свободы в трагедиях последней трети XVIII - начала XIX в. включает в себя понятия чести и долга, устанавливающие границы свободы. Если честь в большей степени является внутренним нравственным императивом, то долг - это те законы, которые определяют поведение человека в соответствии с его социальным положением и родственными отношениями.

Эпитеты, которые авторы трагедий подбирают к слову «долг», можно разделить на две группы. С одной стороны, это «лютый», «варварский» (Княжнин Я. Б. «Вадим Новгородский»), «жестокий» (Озеров В. А. «Фингал»), «тяжкий» (Грузинцев А. Н. «Эдип-царь»), «тягостный» долг (Глинка С. Н. «Сумбека ... »); с другой - «священный» долг (Плавильщиков П. А. «Рюрик»; Озеров В. А. «Эдип в Афинах», «Ярополк и Олег»; Глинка С. Н. «Сумбека ... »; Крюковской М. В. «Пожарский»; Грузинцев А. Н., «Эдип-царь»; Капнист В. В. «Антигона»). Эмоционально-экспрессивная окраска этих эпитетов, четко определяющая позитивное или негативное отношение автора и его героев к долгу, позволяет предположить, что «долг» в дискурсивном поле свободы может оцениваться как ущемляющий естественную свободу человека, его право выбора, так и укрепляющий сознание внутренней свободы, чести и достоинства.

Объектом пристального изучения драматургов в XVIII - начале XIX в. становится долг правителя (к этой категории относятся и цари, и князья, и просто герои, не имеющие над собой более высокой власти). Одна из первых обязанностей идеального правителя - повиноваться высшей, божественной власти (Княжнин Я. Б. «Дидона»). В целом же долг правителя, как это следует из сюжетов трагедий, состоит в том, чтобы «жить для народа» или «умереть с народом» (Ф. Ф. Иванов «Марфа-посадница ... », Я. Б. Княжнин «Владимир и Ярополк», «Вадим Новгородский», П. А. Плавильщиков «Рюрик», В. А. Озеров «Фингал»). Только тогда, когда спасти Отечество, не утратив при этом чести, невозможно, правитель может погибнуть вместе со своим народом, защищая свою свободу. Как правило, такое самоубийство совершают или готовы совершить княгини или царицы (Я. Б. Княжнин «Дидона», «Ольга», С. Н. Глинка «Сумбека...», Ф. Ф. Иванов «Марфа-посадница...»). Кроме того, долг правителя состоит в освобождении от страсти, т. к. она превращает любого, даже идеального правителя, в тирана, что противоречит главному долгу - жить на благо Отечества (Я. Б. Княжнин «Владимир и Ярополк», В. А. Озеров «Ярополк и Олег»). В трагедиях начала XIX в. появляется еще одна, принципиально новая составляющая долга правителя - правильный выбор советников. Именно неумение отличить истинных слуг царя и Отечества от завистливых интриганов стало причиной драматических событий в трагедии Г. Р. Державина «Ирод и Мариамна».

Наряду с долгом правителя большое внимание в трагедиях последней трети XVIII - начала XIX в. уделяется формированию у зрителя представлений о долге верноподданного. Во-первых, он должен быть предан правителю: князю, царю, военачальнику, представляющему царскую власть (Я. Б. Княжнин «Владимир и Ярополк», В. А. Озеров «Ярополк и Олег», М. В. Крюковской «Пожарский»). Во-вторых, истинный герой должен всегда хранить верность своему Отечеству, даже если это противоречит воле правящего в данный момент лица (Я. Б. Княжнин «Росслав»). Кроме того, одним из аспектов долга верноподданного драматурги конца XVIII - начала XIX века считали раскры-

тие заговоров и мятежей (Ф. Ф. Иванов «Марфа-посадница...», А. А. Шаховской «Дебора...»).

Помимо долга, обусловленного социальным положением, человек имеет определенные обязательства перед родом. В трагедиях конца XVIII в. именно эта категория - долг перед родом - определяет меру свободы героев. Долг, принимаемый добровольно, воспринимается как «священный», и потому все препятствия на пути его исполнения могут расцениваться как ограничение свободы человека (В. А. Озеров «Фингал», «Ярополк и Олег», «Эдип в Афинах», В. В. Капнист «Антигона»). В то же время долг перед родом, ради которого человек должен жертвовать счастьем, любовью, иногда - жизнью, воспринимается как «варварский», ущемляющий свободу, но, тем не менее, неизбежный (Я. Б. Княжнин «Вадим Новгородский», П. А. Плавильщиков «Рюрик», В. А. Озеров «Димитрий Донской»). Появляется характерный для последних в этом направлении трагедий элемент игры значениями слов: если в начале развития жанра трагедии авторы особое внимание обращают на формирование понятий чести, свободы, долга и т.д., в период расцвета - на трагедийную сущность, то в момент «угасания» жанра эти категории уже достаточно хорошо закрепились в сознании зрителей и не нуждаются в дополнительной расшифровке.

Дискурс свободы в трагедиях последней трети XVIII - начала XIX в. реа-лизовывался через сопоставление концептов любви и власти. Можно ли назвать свободным человека, которым управляет не разум, долг или честь (высшие ценности бытия в мировоззрении эпохи Просвещения), а чувства? На протяжении всего XVIII в., а также в отдельных трагедиях XIX в. страсть, порабощающая героя, была атрибутом его не свободного существования.

Обращаясь к этой проблеме, драматурги выделяли различные аспекты проявления этого рабства. Во-первых, это страсть тирана, стремящегося через брак с законной обладательницей царского венца укрепить свою власть над порабощенным народом (Я. Б. Княжнин «Дидона», «Ольга» и Н. П. Николев «Со-рена и Замир»). Во-вторых, проявлением несвободы могла стать страсть, влекущая за собой братоубийство (Я. Б. Княжнин «Владимир и Ярополк», В. А.

Озеров «Ярополк и Олег»). Как угроза чести и свободе осмыслялась любовь, которую испытывали положительные герои трагедий. В трагедиях Я. Б. Княжнина «Дидона», «Росслав», П. А. Плавилыцикова «Ермак», С. Н. Глинки «Сум-бека...», А. А. Шаховского «Дебора...» описывается страсть, свидетельствующая о слабости героев. Отдельную группу составляют трагедии, в которых в центре внимания автора оказывается страсть царя. Имеет ли право царь или князь, обладающий верховной властью над народом, отдать себя во власть любви? Решению этой проблемы посвящены трагедии Я. Б. Княжнина «Вадим Новгородский», Ф. Ф. Иванова «Марфа-посадница...», Г. Р. Державина «Ирод и Мариамна». Позиция автора в этих трагедиях выражается, как правило, через образ ближайшего советника, верного царского подданного; мера свободы определяется в таких устойчивых для дискурса свободы словосочетаниях, как любовь и плен.

Помимо страсти, определяющей статус не свободного существа, не вольного управлять своей судьбой, в трагедиях конца XVIII - начала XIX в. появляется совершенно иное представление о любови как символе счастья и свободы («Рюрик» П. А. Плавилыцикова, «Антигона» В. В. Капниста, «Фингал», «Димитрий Донской» В. А. Озерова).

Глава 3. Аксиологический аспект дискурса свободы. Неотъемлемым атрибутом классицистической трагедии последней трети XVIII - начала XIX в. становится самоубийство как художественный прием, позволяющий автору запечатлеть процесс индивидуального осмысления ценности свободы. Парадоксальность сознания XVIII в. заключается в том, что понятие свободы выбора синонимично понятию счастья, полноты бытия, самореализации, но счастьем можно обладать только при жизни, а свобода достигается только после смерти.

Противоречивость и неоднозначность суждений о выборе между жизнью и смертью отразились в особенностях поэтики трагедий. Многочисленные монологи о предполагаемом самоубийстве свидетельствуют о том, что отношение к этому феномену еще не сформировалось, и в текстах мы можем наблюдать становление понятия. Центральная проблема всех трагедий классицизма - оп-

ределение сущности свободы через равнозначные понятия (любовь, моральный или гражданский долг, верность законам рода, обладание властью), при отсутствии которых в жизни самоубийство оказывается оправданным поступком.

В диссертационном исследовании выделяется три сложившихся к тому времени в текстах трагедий стереотипа о том, кто волен (или не волен) лишить себя жизни. Это, во-первых, герой-злодей, чей поступок, противоречащий общепринятым ценностным установкам, тем не менее является логичным завершением его преступной жизни (Христиерн «Росслав», Свенальд, Старн «Фингал», Креон «Эдип в Афинах», Соломия «Ирод и Мариамна»). Во-вторых, самоубийство положительного героя, попавшего в безвыходную ситуацию. Это и женское самоубийство, когда героиня лишает себя жизни, не в силах вынести разлуки с любимым (так погибает Дидона «Дидона», так хотела бы поступить Моина «Фингал», Зафира «Росслав», Рамида «Вадим Новгородский»); и самоубийство-жертва (Полиник, Эдип, Антигона «Эдип в Афинах»; Поликсена «Поликсена»; Иокаста «Эдип-царь»; Антигона, Евридика, Эмон, Йемена «Кровавая ночь»); и готовность пожертвовать жизнью ради блага отечества (Сва-дель); и самоубийство как последний и единственный способ защитить свою личную честь, как реализация гражданской свободы (Росслав «Росслав»; Вадим «Вадим Новгородский»; Марфа, Мирослав «Марфа-посадница»). И, наконец, герои, которые и хотели бы совершить самоубийство, но не имеют на это права, так как их жизнь принадлежит вверенному им народу. Причем среди них нет деления на положительных и отрицательных персонажей. К их числу относится Рюрик в трагедии «Вадим Новгородский», а также Владимир, хотевший искупить тем самым свою вину за убийство брата в трагедии «Владимир и Яро-полк», и Фингал, чье спасение стоило жизни его возлюбленной в трагедии «Фингал». В таком повороте сюжета отразилось особое отношение к монарху как к сакральной фигуре.

Заключение. В последней трети XVIII в. в России усилиями правящей элиты, с одной стороны, и общественными деятелями, философами, писателями - с другой, был создан дискурс свободы, то есть последовательный, логический

(в отличие от интуитивного, не требующего доказательств способа мышления) процесс формирования и обсуждения культуроспецифического концепта свободы, отразившийся прежде всего в политических и литературных текстах эпохи.

Обращение к концепту свободы Екатериной II было вызвано стремлением создать в глазах иностранцев образ просвещенной страны, способной занять достойное место на политической арене Европы, увлеченно обсуждавшей идеи энциклопедистов. В решении внутригосударственных проблем, сопряженных, главным образом, с укреплением самодержавной власти, необходимо было определить меру свободы подданных, должных, по расчетам Екатерины, добровольно и сознательно (свободно!) служить императрице и Отечеству.

В художественных текстах этого периода с наибольшей полнотой и отчетливостью отразились тревоги и сомнения времени, отличающегося не только стремлением переосмыслить уже существующие ценности (в чем, по мнению философов, заключалась определенная свобода мысли), но и опробовать их на практике. Екатерина II отчетливо представляла, насколько мощным и универсальным инструментом для манипуляции общественным сознанием является литература. Ее политика и литературные сочинения являют собой достаточно удачную попытку создать образ просвещенного монарха не только в глазах современников, но и будущих историков, оценивающих ее государственную деятельность.

Наиболее перспективным в плане влияния на аудиторию стал жанр трагедии, с уже сложившимся классицистическим каноном, предписывающим драматургу обращение к высоким общечеловеческим проблемам и героическим характерам. Дискурс свободы в трагедиях последней трети XVIII - начала XIX в. реализовался прежде всего в выборе тем и сюжетов. Как далеко может зайти автор, используя в своих трагедиях прием политических аллюзий, - вопрос, который иногда был важнее трагических событий, происходящих с героями. Трагедия Я. Б. Княжнина «Вадим Новгородский» стала своеобразным

итогом всех размышлений о сущности и природе власти, идея свободы приобрела в ней философские очертания и общечеловеческое вневременное значение.

Кроме того, дискурс свободы в русских трагедиях формировался из таких значимых для сознания людей последней трети XVIII - начала XIX в. категорий, как честь, долг и любовь. В течение этого периода в трагедиях актуализировались различные аспекты понятия «честь»: честь Отечества, честь подданного, честь гражданина, честь рода (в частности, надгробная почесть и женская честь), индивидуальная честь. Следование законам чести соотносилось с представлением о степени внутренней свободы человека, способного ради сохранения человеческого достоинства, своего «доброго имени», пожертвовать внешней свободой, а иногда и жизнью.

Дискурс свободы неизбежно возникал на страницах трагедий, когда драматурги обращались к понятию «долга». С одной стороны, право исполнить свой долг перед народом (для правителя), перед Отечеством (для подданного), перед родом (для оставшихся в живых родных) подтверждало свободу человека в совершении поступков. С другой стороны, необходимость следовать своему долгу даже тогда, когда это лишает человека хотя бы надежды на счастье, свидетельствует о трагической несовместимости категорий свободы и долга в условиях тирании.

Мера индивидуальной свободы определялась через сопоставление концептов любви и власти. Наиболее распространенным в трагедиях XVIII в. было представление о том, что человек, в жизни которого появлялась не управляемая разумом страсть, становится безвольным рабом своих чувств, «игралищем страстей». Но уже в конце XVIII - начале XIX в. дискурс свободы проявляется в трагическом противоречии любви как воплощения индивидуальной свободы и счастья и тех обязательств, которые накладывает долг перед обществом или перед родом.

Обращение к феномену самоубийства позволяет определить аксиологический аспект дискурса свободы. Попытки осмыслить ценность свободы, поставить ее в один ряд с такими понятиями, как жизнь и смерть, приводит к осозна-

нию катастрофичности бытия. Когда в равной степени значимые для человека понятия «чести», «долга» и «любви» вступают во внутреннее противоречие, человек должен быть свободен в выборе между жизнью и смертью.

Список публикаций.

1) Проблема свободы в трагедии Я. Б. Княжнина «Вадим Новгородский»
// Литература в контексте современности: Тез. Междунар. научно-практ. конф.
- Челябинск, 2002. С. 47-50.

2) Драматическое столкновение свободы и воли в романе Д. Н. Мамина-
Сибиряка «Три конца» // Художественное, научно-публицистическое и педаго
гическое наследие Д. Н. Мамина-Сибиряка в современном мире. Материалы ре
гион, науч. конф. - Нижний Тагил, 2002. С. 11-13.

3) Воля и свобода в мироощущении героев романа Д. Н. Мамина-
Сибиряка «Три конца» // Творчество Д. Н. Мамина-Сибиряка в контексте рус
ской литературы: Материалы научно-практ. конф. - Екатеринбург, 2002. С. 129-
123.

4) Феномен самоубийства в народном сознании // Вторые Лазаревские
чтения: Материалы Всероссийской науч. конф. -Челябинск, 2003. С. 27-29.

5) Мотив самоубийства в русской литературе последней трети XVIII века
// Дергачевские чтения - 2002: Русская литература: национальное развитие и
региональные особенности. Материалы междунар. науч. конф. - Екатеринбург,
2004. С. 120-122.

Научный руководитель доктор филологических наук,

профессор Блажес Валентин Владимирович

Официальные оппоненты доктор филологических наук,

профессор Проскурина Юлия Михайловна

кандидат филологических наук,

доцент Слобожанинова Лидия Михайловна

Ведущая организация Курганский государственный университет

Защита состоится «14» декабря 2004 г. в _____ час. на заседании

диссертационного совета Д 212.286.03 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук в Уральском государственном университете им. А. М. Горького (620083, Екатеринбург, К-83, пр. Ленина, д. 51, комната 248).

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Уральского государственного университета.

Автореферат разослан «______ » ноября 2004 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета

доктор филологических наук,

профессор Литовская М. А.

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность темы исследования. Исследование творчества П. П. Бажова, представленное в работах Л. И. Скорино, М. А. Батина, А. С. Саранцева, Л. С. Слобожаниновой и др., на данном этапе развития отечественного и регионального литературоведения может быть дополнено изучением тех аспектов художественного мира писателя, которые до сих пор не получили должного внимания. В советский период творческое наследие П. П. Бажова воспринималось как феномен соцреалистического искусства. В творчестве П. П. Бажова выявлялись прежде всего социально-исторический и нравственно-философский аспекты. Значительное внимание было уделено вопросам биографии писателя, осмыслению роли его творчества в контексте литературы 1930-1940-х гг., фольклорным и литературным источникам творчества П. П. Бажова, языку сказов. На наш взгляд, изучение репрезентации национальной картины мира, национального мирочувствования и национального характера в творчестве П. П. Бажова представляется весьма перспективным, поскольку позволяет поставить и частично решить широкий круг актуальных сегодня вопросов: характер связи региональной литературы с общерусским историко-литературным и социокультурным процессом, выявление границ самобытности региональной культуры, установление регионально-специфичных черт, создающих, в конечном счете, «уральский текст» в русской культуре. Разговор о национальной, общерусской традиции с неизбежностью приводит нас к проблеме регионально-локальной специфики: как известно, общеэтническое содержание конкретизируется регионально-локальным (вариативным) контекстом. Обозначенная ситуация справедлива не только по отношению к фольклорному, но и к литературному и - шире - культурному материалу. Наша работа - одна из попыток установить соотношение общенациональной традиции и регионально-локальной специфики в творчестве П. П. Бажова. Подобный опыт невозможен без подключения к исследованию категории «ментальность».

Материалом исследования являются, главным образом, сказы П. П. Бажова, частично публицистика, а также автобиографические произведения, связанные со сказовым творчеством писателя (цикл очерков «Уральские были», повести «Зеленая кобылка», «Дальнее - близкое»), очерки «У караулки на Дум-

ной горе», «У старого рудника»). Необходимо подчеркнуть, что весь корпус сказов П. П. Бажова рассматривается нами как сверхтекст.

Объект диссертационного исследования - русская ментальность в творчестве П. П. Бажова. Предметом исследования признается специфика репрезентации русской ментальности в творчестве П. П. Бажова. Такой выбор объекта и предмета изучения обусловил цель диссертационного исследования - через выявление форм репрезентации национальной ментальности установить роль изучаемого феномена в формировании художественного мира П. П. Бажова. В соответствии с поставленной целью были решены следующие задачи:

- обозначены существующие в современной гуманитаристике тенденции
изучения ментальности;

- на материале творчества П. П. Бажова выявлены основные факторы, де
терминирующие ментальность (природно-социальное пространство и время);

- проанализирована образная система сказов П. П. Бажова, представлены
типологии мужских и женских образов;

- исследована репрезентация констант русской культуры в сказовом мире
П. П. Бажова (мастерство и семья/сиротство/судьба);

- определена специфика отображения «уральской ментальности» в сказах
П. П. Бажова, выявлено ее своеобразие в соотношении с общерусской менталь-
ностью.

Научная новизна диссертации заключается в том, что в ней впервые ставится проблема репрезентации русской ментальности в творчестве П. П. Бажова, предлагается анализ факторов, детерминирующих национальную ментальность, рассматриваются константы русской культуры в уральском - регионально-локальном - преломлении.

Методологическая основа исследования - комплексный подход, позволяющий в рамках одного исследования объединить различные способы анализа художественного текста. Основополагающим признается культурно-исторический метод, также используется междисциплинарный подход (герменевтический метод, метод концептуального анализа), мотивный анализ и т.д. Теоретическую базу исследования составили работы И. Тэна, А. Я. Гуревича, А. Вежбицкой, Ю. С. Степанова и др.

Теоретическая значимость диссертации. Исследование вносит вклад в изучение проблемы репрезентации национальной картины мира в художественном тексте, а также в изучение «уральского текста» русской культуры.

Основные положения, выносимые на защиту:

1. Национальная ментальность, реализуясь на регионально-локальном
уровне, определяется пространственно-временными факторами и эксплициру
ется в русском национальном характере.

2. Ментальный облик уральца характеризуют неодолимое стремление к
идеалу красоты, выраженное в желании «показать красоту камня», осознание,
что богатство должно обеспечиваться трудовыми усилиями, а также крепость
тела и духа, веселость как проявление жизненной позиции.

3. Горнозаводское производство обусловлено синтезом пространственно
го и временного факторов. На Урале завод является не только способом органи
зации горного дела, но и формой жизненного уклада.

4. Одаренность русского человека реализуется в мастерстве, играющем
роль ценностного центра в жизни уральца, это личное неотъемлемое достояние
человека.

5. Семейственность как сущностное свойство русского национального
характера осмысляется в сказах П. П. Бажова через соотношение с понятиями
сиротства / судьбы / рода. Семья является способом укоренения человека в
многовековой традиции. Индивидуальное начало органически вписывается в
семейно-родовое.

Практическая значимость диссертационного исследования определяется тем, что его материалы могут быть использованы в курсах истории русской литературы, истории литературы Урала, а также для проведения спецкурсов и спецсеминаров по проблемам творчества П. П. Бажова и традиционной культуры.

Апробация работы. Результаты исследования обсуждались на кафедре фольклора и древней литературы филологического факультета Уральского государственного университета. Основные положения диссертации изложены в восьми публикациях. По материалам исследования прочитаны доклады на Всероссийской научной конференции «Дергачевские чтения: Русская литература:

национальное развитие и региональные особенности» (Екатеринбург, 2002; 2004); Всероссийской научной конференции «Вторые Лазаревские чтения» (Челябинск, 2003); Международной научной конференции «Детство как культурный перекресток: на пути к самотождественности» (Екатеринбург, 2003); Всероссийской научной конференции «Творчество П. П. Бажова в меняющемся мире» (Екатеринбург, 2004); Всероссийской научной конференции «Проблемы анализа литературного произведения в системе филологического образования: наука - вуз - школа» (Екатеринбург, 2004); Межвузовской научной конференции «Жил на Урале великий русский сказитель...» (Нижний Тагил, 2004).

Структура работы

Диссертационное исследование состоит из введения, двух глав, заключения, примечаний и библиографии.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении аргументируется актуальность темы, определяются объект и предмет изучения, формулируются цель и задачи работы, излагаются теоретические предпосылки исследования. Феномен ментальности осмысляется в нескольких аспектах, выделяемых той или иной гуманитарной наукой: рассмотрены определения ментальности с точки зрения истории (Л. Февр, М. Блок, А. Я. Гуревич), психологии (И. Г. Дубов), лингвистики (О. Г. Почепцов, В. В. Ко-лесов), культурологии (А. С. Кармин), а также дисциплин интегративного характера - психосоциологии (Б. А. Душков), этнопсихологии (Т. Г. Стефаненко, В. С. Кукушкин, Л. Д. Столяренко). Делается вывод о том, что рассмотренные определения при всем их многообразии не могут претендовать на исчерпывающую полноту. В диссертации делается акцент на следующих параметрах:

- системность и структурность ментальности;

- акцентуализация детерминации ментальности естественно-
историческими процессами;

- «составляющие» ментальности: субъект, социальное окружение, про
странственное окружение, временная последовательность событий, характер
деятельности;

- носителем ментальности является индивид, принадлежащий к той или
иной культуре, объединяющий характерно-личностное и национально-
типическое начала;

- уровни ментальности: социокультурный мир или тип культуры (напри
мер, античная ментальность, ментальность первобытной эпохи); национальные
культуры (русская, американская и т.д.); уровень субкультуры (дворянская, ак
терская и др.).

Предложенная А. С. Карминым типология дополняется выделением регионального уровня национальной ментальности, поскольку Урал - своеобразный этно-социальный локус, обладающий целым рядом уникальных черт и в то же время вписанный в общерусскую национальную традицию.

Материал первой главы («Пространство и время как факторы формирования ментальности») изложен в пяти параграфах.

В «Предварительных замечаниях» (1.1) подчеркивается, что в настоящей работе пространство и время рассматриваются как сущностные категории человеческого бытия, а также как важнейшие параметры художественного текста; отмечается, что пространственное окружение и временная последовательность событий являются, с одной стороны, факторами формирования ментальности, с другой стороны, художественное пространство и время не что иное как способы выражения ментальности.

Параграф 1.2 «Пространственная организация сказового мира П. П. Бажова как способ выражения ментальности» посвящен выявлению своеобразия русской ментальности через анализ пространственного континуума сказов П. П. Бажова.

В разделе 1.2.1 «Общая характеристика пространственного континуума: национальный контекст и региональная специфика» дается анализ пространственной организации сказов П. П. Бажова. Отмечается, что художественное пространство структурируется и осмысляется в соответствии с сущностной бинарной оппозицией свое/чужое. Этот принцип конструирования пространства уходит своими корнями в национальную почву. Как известно, дуализм, бинарность - одно из основных свойств русской культуры. Однако уни-

' Кармин А. С. Культурология. - СПб.: Лань, 2001. С. 219.

версальное содержательное «наполнение» бинарной оппозиции (свое - принадлежащее человеку, освоенное им; чужое - нечеловеческое, враждебное человеку) нуждается в корректировке. Своеобразие рассматриваемой оппозиции в сказовом мире П. П. Бажова заключается в том, что свое и чужое пространство взаимопроникаемы. Центральным пространственным образом является образ Горы, задающий вертикальную модель мира. Гора является хранителем сути и тайны бытия, поэтому она сакрализована. Гора объединяет верхний и нижний миры. В мифологической традиции верхний космос маркируется позитивно, однако в сказах П. П. Бажова он не столь значителен, как нижний. Хозяйка Медной горы владеет подземной частью горы, соотносимой с царством мертвых. Таким образом, для человека горнозаводского поселка Гора одновременно является и жизнью, и смертью; и благоприятным, и неблагоприятным; в конечном счете, и своим, и чужим, точнее, - это освоенное чужое. Сущность Горы двуедина, как и природа ее Хозяйки - Малахитницы. Гора - вертикальная модель мира - обусловливает и горизонтальную проекцию. В непосредственной близости к Горе расположен завод (заводской поселок), жители которого работают в Горе и вступают с ней в непосредственный контакт. При этом власть Горы распространяется не только на самих горщиков (Степана, Данилу, Ганю Зарю), но и на членов их семей (Катерину, Настасью, Таютку). Пространство Завода, являясь своим, не вполне свободно от власти Горы, - это отчужденное свое. Отчуждение своего пространства от его обитателей, проникновение чужого в свое становится конструктивным мотивом в ряде сказов П. П. Бажова («Хрупкая веточка», «Малахитовая шкатулка» и др.). В других сказах влияние Горы в социальном пространстве проявляется через чудесные предметы: малахитовая шкатулка, подаренная Степану Хозяйкой («Медной горы Хозяйка»), пуговка «из бутылочного стекла», в которой зеленоглазая красавица насмехается над Паротей («Малахитовая шкатулка»), обломки каменной чаши, которые сохранила Катерина («Теплая грань»). Пространственная и бытийная приближенность к Горе сообщает жизни человека высший смысл, придает ей ценностную значимость, поскольку позволяет ему самореализоваться, самоосуществиться в мастерстве. Социальный мир, удаленный от Горы, - это мир профан-

ный, воспринимаемый Хозяйкой Медной горы и жителями заводского поселка как совершенно инородный и потому отторгаемый.

Несмотря на то, что отношения противопоставления трансформируются в отношения включенности, можно констатировать наличие двух уровней пространственной организации сказов, один из которых является социально-историческим (реальным, уровнем бытия человека), другой - мифологическим или другим (местом обитания демонологических персонажей). Контактирование представителей мира реального с обитателями другого мира должно быть охарактеризовано, в частности, с учетом категорий «мужское» и «женское». Пространственная организация сказов П. П. Бажова гендерно маркирована, причем на глубинно-символическом уровне. В традиционных мифологических системах типичные для сказового мира П. П. Бажова пространственные образы-символы - гора, пещера, колодец - относятся к женскому началу и загробному миру. Обращает на себя внимание и то, что антпропоморфные фантастические персонажи имеют преимущественно женский облик: девка-Азовка, Золотой Волос, Голубая Змейка, Хозяйка Медной горы, Огневушка-Поскакушка, бабка Синюшка, змеевки, Веселуха. Таким образом, мир сверхъестественный позиционирует себя преимущественно как женский. Представительницы «тайной силы» воспринимаются мужчинами - героями сказов Бажова - неоднозначно: с одной стороны, встреча с ними нежелательна, поскольку это существа иной -нечеловеческой, сверхъестественной - природы; с другой стороны - способность представительниц «тайной силы» обретать человеческий облик заставляет мужчин воспринимать их как женщин. На уровне сверхъестественного преобладает женское начало. На уровне социальных отношений мужское начало (черты характера, модели поведения и прочее) считаются первичными, доминирующими, а женское определяется как вторичное и подчиненное. Иными словами, в сказах П. П. Бажова имеет место «двойная» тендерная асимметрия. На уровне сверхъестественного преобладает женское начало, соотносимое с глубинами бытия. Мужчины-мастера, контактирующие с представительницами «тайной силы», вынуждены соблюдать этико-поведенческие нормы, чтобы избежать опасности или минимализировать негативные последствия. На уровне социальных отношений доминирует мужское начало, признаваемое первичным.

В разделе 1.2.2. «Гора как центральный пространственный образ в сказах П. П. Бажова» дается характеристика Горы как персонифицированного субъекта, во многом определяющего судьбу уральца. В сказах П. П. Бажова понятие «гора» используется не столько в общеязыковом, сколько в профессиональном употреблении. Если в типичном языковом национальном сознании под «горой» понимается «возвышенность», то в сказовом мире П. П. Бажова (и в горнозаводской среде Урала) горой называют место добычи руды или других полезных ископаемых. В сказе «Золотоцветень горы» эта особенность получает разъяснение: «...по нашим местам гора может там оказаться, где ее вовсе не ждут. Поселились, к примеру, на ровном будто месте, жили не один десяток годов, а копнул кто-то поглубже в своем огороде - оказалась руда... на что низкое место - болото, а и под ним гора может оказаться». Субстанция горы персонифицируется в фантастических образах, которые выступают хранителями и распорядителями земельного богатства и тайны красоты (последнее - лишь во власти Малахитницы). Идеал красоты воплощен в нерукотворном каменном цветке, растущем в подземном саду Хозяйки Медной горы, таким образом, он недоступен земному человеку. Неодолимое стремление к идеалу красоты, выраженное в желании «показать красоту камня», является уральской формой выражения сущностного ментального свойства русского человека.

В сказах второй половины 1940-х гг. пространственный образ горы приобретает символический смысл. Так, в сказе «Васина Гора» (1946 г.) в понятии «гора» обнаруживается семантика «испытание», «препятствие на пути человека»: «Не всякая гора наружу выходит. Главная гора - работа». Гора воспринимается как средство выявления силы человека: «Гора-то на дороге силу людскую показывает. Иной по ровному месту, может, весь свой век пройдет, а так своей силы и не узнает». В сказе «Золотоцветень горы» появляется образ пояса земли: гора осмысляется как сплошная гряда, опоясывающая землю. С лейтмотивом горы связана тема земельного богатства. В сказовом мире богатство осмысляется как негативное, способное не осчастливить, а погубить человека. Не приносит горя только то богатство, размеры которого невелики; достается оно либо детям («Голубая змейка»), либо старику и ребенку («Огневушка-поскакушка», «Серебряное копытце»). Отношение человека к богатству - один

из факторов выявления ментального облика человека. Сказы П. П. Бажова позволяют утверждать, что в рабочей среде была выработана этическая норма, согласно которой богатство мыслится как достаток, обеспеченность семьи всем необходимым, но без излишеств; оно должно быть обеспечено трудовыми усилиями. Все остальные формы приобретения богатства, в том числе с помощью «тайного слова», «тайной силы», оцениваются негативно, как неэтичные. Ригоризм народной этической нормы проявляется или в осуждении скупщиков золота, или в иронии над людьми типа Ваньки Сочня, или в насмешке над Стаканчиком, пропившем за два года «тяжелую витушку», - семь килограммов золота. Даже положительный герой, получающий земельное богатство, не обретает счастья («Синюшкин колодец»). Счастье сопряжено с умеренным семейным достатком, добытым в труде, - такова ментальная установка, репрезентированная в сказах П. П. Бажова. В сказах 1940-х годов мотив земельного богатства трансформируется. Точнее, изменяется цель поиска богатства - это не жажда личной наживы, но желание «народу сказать, что где полезное лежит». Мотив обновления и сбывшихся надежд разрабатывается в «реалистических» сказах через образы рудяного перевала, золотоцветня горы, далевого глядельца. Параграф 1.3. «Завод как типичная форма организации жизни на Урале» посвящен исследованию завода как одного из смысло- и структурообразующих понятий сказового мира П. П. Бажова. Специфика уральского осмысления этого явления заключается в том, что оно осознается не только как промышленное предприятие, но и как традиционный (заведенный, устроенный) способ жизни. В жизни рабочего заводу придается исключительный статус.

Своеобразие заводской жизни определяется следующими параметрами:

1. Соревновательность как принцип, организующий трудовую дея
тельность, духовную и бытовую жизнь рабочих.

2. Культ физической силы. Заводская работа рассматривается как одно
из самых тяжелых физических испытаний для человека, поэтому
особенно ценной оказывается способность человека сохранить себя -
как в физическом, так и в онтологическом смысле.

3. Рабочая династийностъ, преемственность в передаче ремесла со
пряжена с лейтмотивом семьи: во-первых, это поддерживает уровень

развития «каменного дела»; во-вторых, актуализирует значимость внутрисемейных связей.

4. Устоявшиеся формы регулирования социальных отношений. Одной
из форм социального протеста, своеобразным регулятором социаль
ных отношений была учь («Уральские были») - наказание мелкого
заводского начальства, зверствующего в обращении с рабочими.

5. Корпоративность или, по словам П. П. Бажова, «привычка к кол
лективному труду». Изготовление любой продукции в заводском
производстве распадается на ряд операций, поэтому рабочие завода
составляют «совокупного рабочего» (А. С. Черкасова), единое целое.
Принцип корпоративности организует не только заводскую деятель
ность рабочих, но и распространяется на бытовую жизнь человека.

6. Статусность, субординация рабочих проявляется на двух уровнях:
во-первых, это статус профессии (одни заводские работы сложны и
требуют высокой квалификации, другие - проще и не требуют ее) и,
во-вторых, статус в профессии (герой сказа «Живинка в деле» Тимо-
ха Малоручко приходит к осознанию того, что даже в работе уголь
щика можно достичь вершин мастерства).

В цикле очерков «Уральские были» П. П. Бажов предлагает социально-производственную типологию жителей горнозаводского поселка: он характеризует владельцев и управляющих («бары»), рабочих («мастерко», «шаровка») и служащих («приказные»), крестьян, занятых на заводских работах («заводские»), независимых от заводского начальства охотников и рыболовов («чер-тознаи»), заводских стариков. Представленные типы заводского населения объединяло отношение к особому сложившемуся на горнозаводском Урале способу жизни, с которым они - и не только экономически - связывали свое существование.

В параграфе 1.4. «Временная организация сказов П. П. Бажова как способ выражения ментальности» речь идет о вариантах образа времени в сказовом мире: это биографическое время (личное время, время отдельной человеческой жизни); календарное время (сказы во многом ориентированы на воспроизведение традиционного уклада жизни, регламентированного народным

календарем с его чередой будней и праздников); историческое время (в сказах получает характеристику и оценку смена эпох и поколений). Один из образов времени связан с биографической канвой сказового героя. В сущности, каждый персонаж показан на определенном этапе своей жизни. Продолжительность такого этапа различна - как правило, он совпадает с какой-либо возрастной группой: дети, старики, девки и т. д. Жизнь Степана изображена с молодости до зрелости (до смерти), жизнь Данилы - с детства до зрелости. Биографическое время коррелирует с семейно-родовым; в циклах сказов речь идет также о семьях мастеров. Семейно-родовое время становится существенной характеристикой исторического времени. Так, в сказе «Шелковая горка» время жизни семьи повествователя, в сущности, становится объектом рассказывания: «Наше семейство из коренных невьянских будет. На этом самом заводе начало получило». В свою очередь, семейно-родовое время осмысляется через события ло-куса - в данном случае, «большой невьянский пожар»: «До большого невьян-ского пожару тут, помню, избушечка стояла. Она покойному родителю от дедушки досталась, а тот не сам ее строил, - тоже по наследству получил».

В дореформенных сказах время мифологично, точнее, антропоморфно. Длительность времени и его отсчет ведется по приказчикам.

В сказах пореформенных и особенно послереволюционных время конкретно-исторично. При этом, как мы уже отмечали, большое (историческое) время отсчитывается либо через малое (семейно-родовое), либо через исторические события: революция 1905 г., война с немцами, Февральская революция, Октябрьская революция, гражданская война и т.д.

С определенной долей условности биографическое, календарное, историческое время может быть названо социальным - это время жизни персонажей, функционирующих в социально-историческом пространстве. В мифологическом пространстве время внесоциально - собственно, оно «вневременно».

При выявлении связи между прошлым / настоящим / будущим особую значимость приобретает мотив памяти. Так, в сказе «Шелковая горка» рассказчик, критикуя авторов книг по истории Невьянского завода, замечает, что не сами Демидовы сделали себе славу, а замечательные мастера, оказавшиеся незаслуженно забытыми. Целью повествователя становится рассказ о «тех людях,

кои самих Демидовых столь высоко подняли, что их стало видно на сотни годов». Таким образом выявляется роль рассказчика: как и другие заводские старики, он служит поддержанию связи времен, напоминает о значимости категории и механизма памяти. Через категорию исторической памяти, через механизм воспоминания / повествования о давно прошедшем талантливые мастера обретают вторую (подлинную, по мысли рассказчика) жизнь в настоящем.

В сказах второй половины 1940-х годов автор обращается преимущественно к со- и противопоставлению прошлого и настоящего. Так, в сказе «Не та цапля» рассказчик соотносит «цаплю»-экскаватор с «цаплей» - заводской маркой и приходит к мысли о том, что в новом - советском - обществе даже то, что раньше приносило вред рабочим, становится полезным, облегчающим труд. «Цапля» старого времени (заводская марка) и «цапля» нового времени (шагающий экскаватор) становятся своего рода символами двух эпох.

Параграф 1.5. содержит Выводы к I главе:

1. В сказах П. П. Бажова Гора является центральным образом-символом,
определяющим вертикальную и конституирующим горизонтальную модели
мира. Будучи сакральным центром, «осью сказового мира», Гора задает пара
метры жизни Завода. Мир, удаленный от Горы, признается профанным. Его
включение в мир Горы и Завода воспринимается как ситуативное вмешательст
во извне. Гора является хранительницей высших ценностей - тайны красоты и
земельного богатства, через отношение к которым выявляется сущность чело
века

2. Тендерный аспект пространственной организации позволяет устано
вить взаимосоотнесенность, условно говоря, социально-исторического и мифо
логического пространств - сфер бытия.

3. Завод, заводской поселок обусловлен синтезом пространственного и
временного факторов. Завод является не только способом организации горного
дела, но и формой жизненного уклада на Урале.

4. Подключение категории времени позволяет утверждать, что для сказо
вого мира П. П. Бажова особое значение имеет культурно-исторический аспект
ментальности. В дореформенных сказах движение времени мифологично -
большое (историческое) время воспринимается через малое (биографическое,

семейно-родовое). В пореформенных и послереволюционных сказах время конкретно-исторично: отсчет малого времени (личного, семейно-родового) ведется через большое (историческое время).

Материал второй главы «Проблема русского национального характера в сказах П. П. Бажова» излагается в четырех параграфах. В «Предварительных замечаниях» (2.1.) вводится понятие «национальный характер», устанавливается соотношение ментальности и национального характера. По мысли современного культуролога А. С. Кармина, «национальный характер, если под ним понимать комплекс специфических для данной национальной культуры традиций, установок, представлений, поведенческих норм, обусловлен национальной ментальностью и выступает как ее выражение». Осмысление специфики русской ментальности нашло свое выражение в высказываниях русских философов о народе и национальном характере (К. В. Кавелин, Н. Я. Данилевский, Н. О. Лосский, В. Н. Сагатовский и др.). Приведенный материал позволяет утверждать, что природа русского характера дуалистична. Анализ высказываний П. П. Бажова о русском национальном характере свидетельствует о том, что сущностными его чертами художник считал радость бытия, веселость, общий оптимистический строй жизни, а также выносливость, твердость, «крепость» тела и духа. Следует подчеркнуть, что существенной проблемой при изучении национального характера оказывается поиск методологических основ для выявления его специфики. Думается, наиболее адекватной изучаемому материалу в этом случае является концепция ключевых слов-понятий культуры (А. Вежбицкая) или - иначе - констант русской культуры (Ю. С. Степанов). На наш взгляд, в литературоведческом исследовании ключевые слова-понятия культуры могут быть изучены с помощью мотивного анализа, приемы и принципы которого мы используем при анализе понятий мастерства, а также семьи / сиротства / судьбы.

Поскольку национальная ментальность выражается через ее носителя -представителя данной культуры - в параграфе 2.2. «Воплощение представления о русском национальном характере в образной системе сказов П. П. Бажова» предлагаются типологии мужских и женских образов.

Творчество П. П. Бажова во многом направлено на воссоздание уклада традиционного общества, в котором была значима половозрастная дифференциация, поэтому в основу типологии персонажей может быть положен половозрастной аспект.

В разделе 2.2.1. «Типология мужских образов» отмечается, что фантастические персонажи, имеющие мужскую форму манифестации, в сказах П. П. Бажова крайне редки - это Великий Полоз, змей Дайко, Богатырь Денежкин. Мужские персонажи функционируют преимущественно в сфере социальных отношений. Первая группа образов - «парнишечки» - многочисленна. Для называния мальчиков используются традиционные народные номинации: «пар-нишечко», «робята», «ребятки», «ребятишки». В жизни этой половозрастной группы автора интересует прежде всего выявление творческого начала в ребенке и процесс становления профессиональной личности - будущего мастера. Следующий тип - парень. В сказе «Малахитовая шкатулка» приводится любопытная собирательная номинации для этой половозрастной группы - «холо-стяжник». Определяющим здесь является мотив отсутствия своей семьи и необходимости ее создания. Следующая половозрастная группа - мужики; эта номинация означает мужчин вообще. Для этой группы важным оказывается критерий профессиональности, в соответствии с которым можно выявить и охарактеризовать следующие образы: рудознатцы, угольщики, камнерезы, гранильщики, старатели, приказные, владельцы заводов и т. д. Старики в сказах П. П. Бажова являются воплощением народной этики - они устраивают судьбу сироток. Как отмечала Л. И. Скорино, заводские старики выполняют еще одну важную социокультурную функцию: они передают молодежи не только свой собственный опыт, но и опыт предыдущих поколений. Приисковые старые рабочие «служат великому делу - связи времен».

Женские образы в сказах (раздел 2.2.2. «Типология женских образов в сказах П. П. Бажова») функционируют как на уровне, условно говоря, реального, так и на уровне сверхъестественного. Так, антропоморфные фантастические персонажи имеют преимущественно женскую форму манифестации: дев-ка-Азовка, Золотой Волос, Голубая змейка, Хозяйка Медной горы, Огневушка-Поскакушка, бабка Синюшка, Веселуха. Женские фантастические персонажи

контактируют преимущественно с мужчинами. На уровне социальных отношений система женских образов создается с учетом стадиальности женской жизни. Образы девочек в сказах П. П. Бажова немногочисленны (Танюшка, Дарен-ка, Таютка). Характеристики «девчоночек», рассказы об их судьбах, сложившихся непременно удачно, согреты особым теплом, ласковостью авторской интонации. Следующая стадия жизни - «подлетки» (подростки). Эта возрастная группа встречается в сказах П. П. Бажова на уровне беглого упоминания. Едва ли не единственным индивидуализированным образом девочки-подлетка является образ Васенки, героини сказа «Ключ земли». Образы девушек в сказах П. П. Бажова многочисленны. В речи рассказчика и персонажей используются следующие номинации героинь этого возраста: «девка», «девица», «деваха», «девушка». Все эти определения контекстуально синонимичны. Образы девушек в сказах П. П. Бажова близки к идеальной ипостаси девушки-невесты, воплощенной в русском фольклоре: таковы Дуняха («Травяная западенка»), Катерина («Горный мастер»), Оксютка («Иванко Крылатко»), Марфуша Зубомойка («Шелковая горка») и др. Эти девушки веселы, смышлены, трудолюбивы, хозяйственны, верны своим возлюбленным, самоотверженны - таков этический женский идеал, сформированный народным сознанием. Выйдя замуж, девка становится бабой. Эта номинация обозначает женщину как таковую; «баба» -определение одновременно половозрастного и социального статуса. Образ бабы в сказах П. П. Бажова также идеализирован. Настасья («Малахитовая шкатулка»), Катерина («Хрупкая веточка»), Глафира («Золотые дайки»), Татьяна («Марков камень»), Марьюшка («Аметистовое дело») - женщины работящие, хозяйственные, заботящиеся о детях, ладящие с мужьями. В сказе «Сочневы камешки» появляется негативный образ «сочневой женешки». Кроме того, в сказах присутствует упоминание о бабешках и бабенках. Бабешки - это сплетницы, бабы, которыми овладела зависть и корысть. Номинация «бабенка» означает «гулящую» бабу. В определении «бабочка» ощутимы положительные коннотации - это, как правило, молодая женщина, работящая, веселая, ласково относящаяся к мужу. Так, дедушко Бушуев («Иванко Крылатко») называет Ок-сютку «отменной бабочкой». Кроме того, выделяются образы матери, бабушки («Уральские были», «Зеленая кобылка», Дальнее - близкое»), вдовы («Малахи-

товая шкатулка», «Травяная западенка»), злой мачехи («Огневушка-Поскакушка», «Шелковая горка», «Таюткино зеркальце»). Образы старух в сказах П. П. Бажова не особенно многочисленны, но очень выразительны. Бабушка Вихориха («Каменный цветок»), бабка Лукерья («Синюшкин колодец»), бабка Анисья («Чугунная бабушка») выполняют важную социкультурную функцию: они, как и заводские старики, являются хранительницами мировоззренческого и социального опыта. Кроме ярких, индивидуализированных образов в сказах П. П. Бажова присутствуют собирательные обозначения девушек и женщин вообще, - определенных половозрастных групп. Повествователь называет их «девушки», «подружки», «бабы», «соседки». Тот или иной колоритный образ создается на имперсональном фоне. Кроме того, в ряде текстов возникает наименование «девки-бабы», «бабы-девки», очевидно, обозначающее женскую субкультуру как таковую.

Параграф «Константы русской культуры в художественном мире П. П. Бажова» (2.3) посвящен исследованию отображения ключевых слов-понятий национальной культуры в творчестве П. П. Бажова. В разделе 2.3.1 «Мастерство как способ самоосуществления человека» отмечается, что в сказах 1930-х годов понятие мастерства соотносится с категорией красоты, которая, в свою очередь, осмысляется через оппозиции живое / мертвое (неживое), вечность / временность, земное / потустороннее. Задача мастера - актуализировать потенциальную силу камня, в сущности, сделать из живого еще более живое. В сказовом мире П. П. Бажова действуют мастера разных типов. Так, творческие поиски Данилы («Каменный цветок») драматичны и мучительны для него самого и близких ему людей (Прокопьич, Катерина). Данила находит идеальное воплощение красоты в потустороннем инфернальном мире. В своих творческих поисках Данила руководствуется желанием показать красоту камня, которая для него первичнее красоты окружающего мира. Митюнька же («Хрупкая веточка») воспринимает мир как некую этико-эстетическую целостность, он принимает красоту во всех ее земных проявлениях, интуитивно чувствуя, что красота отнюдь не всегда воплощается в безукоризненно совершенных формах. Митюнька признает первичность земной природной красоты,

именно поэтому хрупкая веточка - идеал красоты Митюньки - оказывается способной передать красоту камня и окружающего мира.

В ряде художественных текстов («Железковы покрышки», «Чугунная бабушка», «Коренная тайность» и др.) воплощается мотив уважения мастерства и почтительного отношения к мастеру. Для героев сказов мастерство - способ «укоренения в бытии», внутренняя опора и основа. В сказовом мире способность к созидательному труду является характеристикой, определяющей значение и, в сущности, статус человека вообще. В этом контексте концептуальный характер приобретает метафора «пустая порода» (сказ «Приказчиковы подошвы»). В сказах 1940-х годов претерпевает изменение мотив преемственности: настоящим признается наследник не по родству, но по роду занятий (сказ «Ио-нычева тропа», «Шелковая горка», «Аметистовое дело» и др.). Мастерство лишается иррационального компонента, подменяется идеей создания высоких технологий. В целом мотив мастерства как индивидуального проявления творчества трансформируется в мотив выдумки как коллективного достояния.

В следующем разделе «Понятия семьи / сиротства / судьбы» (2.3.2) речь идет о том, что в осмыслении понятия судьбы и категории семейственности П. П. Бажов во многом наследует этнокультурную традицию. В смысловом пространстве сказов П. П. Бажова понятия судьбы / доли и семьи / брака / любви оказываются коррелятивными. Представления о судьбе неизменно соотносятся с брачной семантикой (сказы «Малахитовая шкатулка», «Золотые дайки», «Аметистовое дело» и др.). Народное отношение к бессемейности, бездетности было негативным, эту установку автор выражает через механизм людской молвы, через речь рассказчика.

Категории семейственности в творчестве П. П. Бажова противостоит категория сиротства. Сироты, сиротство в сказах П. П. Бажова имеют особый статус. В семантическом пространстве русской культуры понятие сиротства соотносится с понятиями рода, семьи, доли. Как и в народной культуре, в сказах П. П. Бажова категория сиротства находит свое выражение в двух аспектах: социальном (бытовом) и онтологическом (бытийном). В онтологическом плане сиротство соотносится с одиночеством, безродностью и бесприютностью. В плане

социальной семантики сиротство понимается как бессемейность, обездоленность и социальная незащищенность.

Образ сироты в сказах П. П. Бажова относится к числу постоянных. Сиротами в сказах нередко являются дети: Данилко Недокормыш («Каменный цветок»), Даренка («Серебряное копытце»), Дениско («Жабреев ходок») Фе-дюнька («Огневушка-Поскакушка»), Таютка («Таюткино зеркальце»), Васенка («Ключ земли»). Главным в осмыслении образа ребенка-сироты является мотив отсутствия заступника. Рядом с образами сироток возникает образ злой мачехи как потенциальной или актуализированной угрозы благополучию сироты («Таюткино зеркальце», «Серебряное копытце», «Огневушка-Поскакушка», «Шелковая горка»). В сказах П. П. Бажова судьбу сироток устраивают старики - воплощение принципов народной этики: Федюнька идет жить к дедке Ефиму, Прокопьич «вместо отца» Даниле, Кокованя «берет в дети» Даренку.

В сказах П. П. Бажова сиротами являются не только дети, но и взрослые: Настасья («Малахитовая шкатулка»), Илюха после смерти бабки Лукерьи («Синюшкин колодец»), Катя после смерти своих родителей («Горный мастер»). В осмыслении образа сироты-взрослого актуализируется онтологический план категории сиротства: определяющими являются мотивы одиночества, покинутости, отпадения от мира. Маргинальность как одна из главных характеристик образа сироты сохраняется и в отношении сирот-взрослых: эти герои способны вступать в контакт с «тайной силой».

В ряде сказов категория сиротства выполняет функции сюжетообразую-щего мотива. Так, сказ «Таюткино зеркальце» основан на нарушении одного запрета - запрета женщине спускаться в шахту. Таким образом, мотив сиротства не только обеспечивает художественную и психологическую достоверность рассказываемого, но и является одним из составляющих сюжета, находясь в причинно-следственной связи с другими сюжетными мотивами.

Параграф 1.4. содержит Выводы ко II главе:

1. Экспликацией ментальности является русский национальный характер, его специфика может быть исследована посредством выявления ключевых слов-понятий культуры, при литературоведческом изучении которых применимы приемы и принципы мотивного анализа.

2. Анализ образной системы сказов П. П. Бажова позволяет утверждать,
что в системе мужских образов определяющим становится маркер социально-
профессиональной принадлежности человека (камнерез, гранильщик, стара
тель, угольщик и т.д.). Женские образы выделяются в зависимости от занимае
мой роли в семье (мать, бабушка, вдова, злая мачеха, «жена настоящая», «же-
нешка», и т.д.).

3. Одаренность и семейственность - константы русского национального
характера, имеющие особое значение на горнозаводском Урале и - соответст
венно - в сказовом мире П. П. Бажова. Одаренность реализуется в мастерстве,
играющем роль ценностного центра в жизни уральца; это личное неотъемлемое
достояние человека. Категория семейственности теснейшим образом связана с
понятием судьбы / доли. В сказовом мире П. П. Бажова семья воспринимается
как необходимое условие жизни человека; в противовес семье сиротство - от
падение от рода.

В Заключении обобщаются итоги и перспективы исследования.

Диссертационное исследование являет собою, в сущности, первую попытку изучения сказового творчества П. П. Бажова с учетом нескольких аспектов: проблем русской ментальности, регионального уровня национальной культуры и индивидуального художественного мира писателя.

В сказовом творчестве П. П. Бажову удается показать русский народ в его единстве и многообразии. Каждый сказовый образ объединяет в себе национально-типическое и характерно-личностное начала. «Впитанность» традиционной культуры является сущностной основой личности. Русский национальный характер в сказах П. П. Бажова предстает многогранным, причем в разных ситуациях актуализируется тот или иной его аспект. Русский национальный характер в уральском «преломлении» оказывается цельным в своей «пестроте» и разнородности.

В качестве перспективных направлений исследования творчества П. П. Бажова в русле обозначенной проблемы выдвигаются следующие:

1. Выявление специфики репрезентации русской ментальности в художественном мире П. П. Бажова предполагает расширение исследовательского дискурса - сопоставление с творчеством Д. Н. Мамина-Сибиряка.

2. Дальнейшее исследование «уральского текста» русской культуры.

Основные положения диссертационного исследования были изложены в следующих публикациях:

1. Харитонова Е. В. «Аленушкины сказки» Д. Н. Мамина-Сибиряка и сказы «детского
тона» П. П. Бажова в контексте традиций народной педагогики // Художественное, научно-
публицистическое и педагогическое наследие Д. Н. Мамина-Сибиряка в современном мире.
Материалы региональной научной конференции, посвященной 150-летию со дня рождения
Д. Н. Мамина-Сибиряка (23-24 октября 2004 г.). Нижний Тагил: Изд-во НГПИ, 2002. С. 166-
170.

2. Харитонова Е. В. Репрезентация национальной ментальное™ в романе Д. Н. Мами
на-Сибиряка «Три конца» (К проблеме литературного фольклоризма) // Вторые Лазаревские
чтения: Материалы Всероссийской научной конференции (21-23 февраля 2003 г.) - Челя
бинск: Изд-во ЧГАКИ, 2003. С. 129-132.

3. Харитонова Е. В. Понятия судьбы и семьи в народной культуре и сказах П. П. Ба
жова // Народная культура Сибири: Материалы XII научно-практического семинара Сибир
ского регионального вузовского центра по фольклору. - Омск: Изд-во ОмГПУ, 2003. С. 207-
211.

4. Харитонова Е. В. Типология женских образов в сказах П. П. Бажова // Творчество
П. П. Бажова в меняющемся мире: Материалы межвузовской научной конференции, посвя
щенной 125-летию со дня рождения П. П. Бажова, 28-29 января 2004 г. Екатеринбург, 2004.
С. 80-87.

5. Харитонова Е. В. Система тендерных отношений в сказах П. П. Бажова (Этнокуль
турный контекст и региональная специфика) // Известия Уральского государственного уни
верситета. 2003. № 8. Гуманитарные науки. Вып. 6. С. 58-69.

6. Харитонова Е. В. Уральская литература в системе среднего профессионального об
разования (анализ произведений Д. Н. Мамина-Сибиряка и П. П. Бажова) // Анализ литера
турного произведения в системе филологического образования: профильные классы, кол
леджи: Материалы X Всероссийской научно-практической конференции. 24-25 марта 2004. -
Екатеринбург: Изд-во АМБ, 2004. С. 88-96.

7. Харитонова Е. В. Русская ментальность и ее репрезентация в художественном мире
П. П. Бажова (к постановке проблемы) // Дергачевские чтения - 2002: Русская литература:
национальное развитие и региональные особенности. Материалы международной научной
конференции. - Екатеринбург: Изд-во Урал, ун-та, 2004. С. 358-360.

8. Харитонова Е. В. Проблемы тендерной социализации в сказах П. П. Бажова //
Мальчики и девочки: реалии социализации: Сб. статей. - Екатеринбург: Изд-во Урал, ун-та,
2004. С. 323-328.

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность темы. Изучение исторического романа особенно актуально в контексте активно развивающихся исследований в области исторической поэтики. Проблемы поэтики жанра и сравнительного изучения жанров в современном литературоведении считаются очень перспективными.

Интерес к жанру исторического романа в последнее время весьма возрос. Так, в 1980-90-е годы было защищено несколько диссертационных работ, посвященных этому жанру в России (С.М. Исуповой, А.Ю. Сороча-на, А.В. Лексиной, О.В. Христолюбовой, В.Д. Линькова, Ф. Стролого Пе-рович и др.). Однако, несмотря на распространенность словосочетания «исторический роман» в научной литературе, термином его считать нельзя, поскольку не определено понятие, которое им обозначается, нет никакого общепринятого представления о жанровой структуре исторического романа. Это связано с тем, что для большинства исследователей в центре внимания стоит история, а не теория жанра. И даже в работах, посвященных поэтике, предметом исследования чаще всего выбирается либо творчество какого-то одного писателя, либо один период в развитии жанра, либо один аспект поэтики.

Объект и предмет исследования. Каждый исторический роман несет в себе определенные индивидуальные черты - это обусловлено и своеобразием творческого метода автора, и изменениями, принесенными соответствующей эпохой. Но есть и общие особенности, присущие всем произведениям данного жанра. Поэтому предметом исследования является исторический роман как жанр в целом, а объектами - его разновидности.

Цели и задачи исследования. Цель данной работы - создание теоретической модели исторического романа и построение типологии его разновидностей.

В центре стоит теоретическая проблема: характеристика исторического романа как жанровой структуры путем описания ее инварианта. Это - основная задача исследования, но она влечет за собой необходимость решения и других задач. Так, следует соотнести друг с другом конкретные формы жанра в творчестве различных писателей разных эпох, и в этой связи выявить важнейшие типы исторического романа.

Еще одна проблема - необходимость учета традиций, которые впитал в себя исторический роман, и, прежде всего, - традиции «готического» романа. «Готическая» традиция неразрывно связана с историческим романом, поэтому без анализа основных особенностей «романов ужасов» невозможно ответить на поставленные вопросы.

Кроме того, следует обратить внимание на соотношение повести и романа. Впрочем, отчасти это вопрос национального своеобразия российского исторического романа: в беллетристике преобладает романная форма, в классических произведениях - форма повести.

Источники исследования. Хотя основная задача работы носит теоретико-литературный характер, она решается на конкретном историко-литературном материале. Прежде всего, это исторические романы российских авторов, написанные в периоды наивысшей популярности жанра (первая треть XIX и начало XX века). В центре внимания - наиболее выдающиеся произведения («Капитанская дочка» А.С. Пушкина, «Тарас Бульба» Н.В. Гоголя, «Огненный ангел» В.Я. Брюсова), т.к. именно вершинные явления открывают художественные возможности жанра. Однако канон (шаблон) и общие закономерности эволюции жанра легче описать, опираясь на массовую литературу, поэтому исторической беллетристике (А.А. Бестужев (Марлинский), И.И. Лажечников, М.Н. Загоскин, Н.А. Полевой, Ф.В. Булгарин и др.) в работе также уделено определенное внимание. Кроме того, учитывается и западноевропейский исторический роман, прежде всего - произведения Вальтера Скотта и Виктора Гюго.

Методологические и теоретические основы исследования. Очевидно, что теоретическая модель жанра должна учитывать не какие-то отдельные мотивы и ситуации, общие для разных романов, а поэтику жанра в целом. Кроме того, необходим единый метод для анализа произведений различных авторов и эпох. Поэтому методика исследования предполагает целостный анализ тех произведений, которые находятся в центре внимания. Главным образом, будут учитываться три аспекта:

1. Композиционно-речевые формы и система точек зрения (слово
повествователя и слово персонажа, функции различных видов
описаний, вставных текстов и т.д.);

2. Сюжетная организация (построение сюжета, пространственно-
временная структура, категории случая и необходимости);

3. Система персонажей (соотношение главных и второстепенных
героев, функции различных персонажей).

Научная новизна исследования. В работе впервые сделана попытка представить исторический роман как жанровую структуру, описать теоретическую модель (инвариант) жанра и построить типологию его разновидностей. Кроме того, ни в отечественном, ни в зарубежном литературоведении ранее не предпринималось попыток проанализировать с этой точки зрения произведения, написанные в различных странах в разные эпохи и, таким образом, создать целостную картину существования жанра исторического романа.

На защиту выносятся следующие положения: I. Существует инвариант исторического романа, т.е. набор устойчивых черт и признаков, характерных для произведений этого жанра независимо от времени и места их написания. 1I. Главным жанрообразующим принципом исторического романа является сочетание историзма и «готического антропологизма».

Другие черты инварианта:

♦ Композиционно-речевые формы и система точек зрения

- Временнáя дистанция, соединение точек зрения различных
эпох - прошлого и настоящего, или прошлого и пра-
прошлого;

- Присутствие - в той или иной форме - исторической
справки.

♦ Сюжетная организация

- Авантюрность, т.е. связь сюжетных событий с «чужим ми
ром» и «авантюрным временем» (М.М. Бахтин);

- Идея испытания героя;

- Кризисная эпоха как время действия романа (кризис может
быть политический, культурный, нравственный);

- Соединение тем (мотивов, сюжетных ситуаций) «войны и
любви», т.е. общественной и частной жизни.

♦ Система персонажей

- Связь судьбы и позиции главного героя с меняющейся исто
рической ситуацией;

- Наличие персонажей, противопоставленных друг другу, в
качестве представителей разных социально-исторических
или культурно-исторических сил.

III. Существуют две разновидности жанра: авантюрно-психологический и авантюрно-философский исторический роман, которые различаются, главным образом, степенью соотношения историзма и «готического антропологизма».

Научно-практическая значимость результатов исследования. Результаты работы и содержащиеся в ней факты и наблюдения могут быть использованы в общих и специальных курсах, а также в учебных пособиях

СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении обосновывается выбор темы, ее актуальность и новизна, формулируются цель исследования и его задачи, характеризуются основные теоретические и методологические принципы, обосновывается композиция работы и выбор источников.

Первая глава - «Жанр исторического романа как научная проблема» - посвящена, главным образом, обзору литературы вопроса.

Несмотря на обилие литературы об историческом романе, в большинстве исследований, в том числе и посвященных проблемам поэтики жанра, проблема инварианта не ставится, а все вопросы решаются на ограниченном материале.

Наиболее многочисленны работы о творчестве Вальтера Скотта -основателя жанра исторического романа. В этих исследованиях, в отличие от других, встречаются попытки систематизации и описания исторического романа, но только одного - вальтер-скоттовского - типа. В работах, посвященных французскому историческому роману, и прежде всего творчеству Виктора Гюго, задача поиска инварианта и определения типа исторического романа вообще не ставится. Те же проблемы характерны и для исследований о российском историческом романе: они в основном носят историко-литературный характер и состоят из отдельных анализов отдельных произведений отдельных авторов.

Однако есть небольшое количество работ (В. Дибелиуса, Г. Лукача, М.М. Бахтина, Н.Д. Тамарченко), в которых творчество В. Скотта служит поводом для постановки более общих проблем исторического романа. Авторы предпринимают попытку системной характеристики жанра, но, как правило, не замечают глубокие различия между художественными структурами В. Скотта и В. Гюго, а также не учитывают систему точек зрения и композиционно-речевые формы (в основе характеристики жанра лежат,

главным образом, наблюдения над особенностями сюжета и системы персонажей).

Таким образом, проблема инварианта исторического романа в научной литературе до сих пор не решена. Более того, практически нет сравнений различных типов романов. Впрочем, последнее вполне объяснимо: сравнение невозможно при такой методике описания, когда подходы индивидуализированы для каждого автора. А поскольку нет сопоставления различных типов романов, неясно, что является индивидуальными особенностями каждого автора, что - закономерностями эпохи, а что - общими законами развития жанра.

Как следствие, нет четкой дефиниции исторического романа. Определения, дающиеся в различных литературоведческих словарях, недостаточны для того, чтобы прояснить специфику именно этого жанра и четко выявить круг произведений, к нему относящихся. Ни одно из определений не соединяет в качестве признака жанра черты авантюрности и историзма; не ставятся вопросы о литературных традициях и об инварианте.

Прежде чем решать проблему инварианта жанра исторического романа, необходимо изложить наше понимание достаточно спорных в литературоведении терминов «жанр» и «роман», наиболее распространенные точки зрения на которые рассматриваются в соответствующем разделе первой главы. В итоге жанр понимается нами, согласно теории М.М. Бахтина, как «типическое целое художественного высказывания, причем существенное целое, целое завершенное и разрешенное» (см.: Медведев П.Н. (Бахтин М.М.) Формальный метод в литературоведении // Бахтин под маской. Вып. 2. М., 1993. С. 144). Также нами берется за основу бах-тинская концепция романа, согласно которой выделяются три основные особенности, принципиально отличающие роман от других жанров: «1) стилистическая трехмерность романа, связанная с многоязычным сознанием, реализующимся в нем; 2) коренное изменение временных коорди-

нат литературного образа в романе; 3) новая зона построения литературного образа в романе, именно зона максимального контакта с настоящим (современностью) в его незавершенности». Эти особенности «определяют направление собственной изменчивости жанра» (Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 452, 454-455). По мнению Н.Д. Та-марченко, чья концепция продолжает теорию М.М. Бахтина, роман занимает в литературе уникальное положение, поскольку представляет собой единственный «неканонический» жанр (т.е. не имеющий канона - представленной «образцовыми» произведениями и постоянно воспроизводимой в истории литературы системы признаков). Взамен «канона» исследователь вводит особое понятие «внутренней меры» - специфического для романа способа сочетать изменчивость с устойчивостью (См.: Тамарченко Н.Д. Русский классический роман XIX века: Проблемы поэтики и типологии жанра. М., 1997). Эти две концепции представляются наиболее продуктивными при изучении поэтики исторического романа.

Также в главе рассматриваются несколько частных аспектов, необходимых для определения инварианта исторического романа.

Прежде всего, это историзм, один из важнейших признаков исторического романа, часто упоминающийся исследователями, однако без необходимых разъяснений и определений. Мы опираемся главным образом на точку зрения М.И. Стеблин-Каменского, определившего историзм как «гипотезу нетождества», т.е. предположение, что психология средневекового человека нетождественна психологии современного человека. Т.е. историзм появляется не тогда, когда замечаются разница в образе жизни, быте и т.п., а тогда, когда осознаются отличия в человеческой психологии.

Однако историзм является не единственной особенностью исторического романа. Давно замечено, что исторический роман впитал в себя множество предшествующих литературных традиций: романа воспитания, семейно-биографического, авантюрного романа и т.д. Безусловно, все эти

традиции сыграли свою роль в формировании жанра. Между тем, наибольшее значение для жанра исторического романа имеет «готическая» традиция. В научной литературе отмечалось, главным образом, присутствие отдельных «готических» мотивов в отдельных исторических романах. Проблема взаимодействия жанров в целом не затрагивалась. Возможно, отчасти это объясняется недостаточной изученностью поэтики «готического» романа. Для данной работы необходимо исследовать основные особенности «романов ужасов».

Проделанные наблюдения позволили определить «готический» роман как одну из разновидностей жанра романа, характерными чертами которой являются:

1) особый хронотоп (события разворачиваются в эпоху средних ве
ков в пространстве средневековых зданий - замка, аббатства,
башни, собора и т.п.);

2) этический конфликт, связанный с проблемами преступления и
наказания и такими мотивами, как общение с дьяволом, родовая
вина, родовое проклятье, возмездие;

3) присутствие (и в хронотопе, и в сюжете) сверхъестественного
элемента.

В результате обзора литературы вопроса по всем перечисленным проблемам, приходится сделать вывод, что, несмотря на довольно большое внимание, которое уделялось жанру исторического романа в научной литературе, множество вопросов так и остались неразрешенными, в том числе и основополагающие: инварианта и типологии жанра.

С нашей точки зрения, проблему инварианта и типологии исторического романа можно решить только в случае внимательного анализа восприятия этим жанром «готической» традиции. Поэтому бóльшая часть второй главы - «Проблема инварианта исторического романа и "готическая" традиция» - посвящена именно этому аспекту.

Прежде всего, прослеживается история восприятия исторического романа в России, причем основной акцент делается на популярности «Собора Парижской Богоматери» В. Гюго, т.к. это произведение ранее не изучалось в подобном аспекте. Роман В. Гюго имел в России большой резонанс, поскольку для тогдашнего русского общества это произведение очень хорошо вписывалось в литературную ситуацию, но вписывалось совершенно особым образом: и следуя традиции, и преобразуя ее. «Собор Парижской Богоматери», с одной стороны, продолжил линию вальтер-скоттовского исторического романа, с другой - положил начало совершенно новому, авантюрно-философскому типу. Роман В. Гюго был одним из первых произведений «неистовой» французской словесности, но в то же время во многом следовал предшествовавшей романтической традиции. Российский читатель заметил все эти особенности, в большинстве своем по достоинству оценив оригинальность и философскую глубину «Собора Парижской Богоматери». Слава Виктора Гюго стала такой же всеобщей, как прежде Вальтера Скотта. Результатом этого увлечения западным историческим романом стало появление большого числа произведений данного жанра в России. А одинаково высокая популярность обоих авторов свидетельствует о том, что русский исторический роман 1830-х годов нельзя изучать только с учетом вальтер-скоттовского творчества.

Но постепенно исторический роман утрачивал свою популярность, а к концу 1840-х годов он окончательно отошел в область массовой литературы. И тем не менее, на рубеже XIX-XX веков произошло неожиданное возрождение жанра исторического романа.

Похожую эволюцию переживает и жанр «романов ужасов»: пик популярности во всех слоях общества в конце XVIII - начале XIX века; постепенное отступление в область массовой литературы; практически полное исчезновение; возрождение интереса к жанру на рубеже XIX-XX веков. Но даже в период почти полного забвения «романы ужасов» оказыва-

ли значительное влияние на другие жанры, и прежде всего - на исторический роман. Наличие «готической» традиции в произведениях В. Скотта и В. Гюго неоднократно отмечалось исследователями, однако ее присутствие в исторических романах российских авторов практически не привлекало внимания.

В данной работе с этой точки зрения рассматриваются произведения А.А. Бестужева (Марлинского), т.к. в его творчестве традиции исторического и «готического» романов представлены достаточно разнообразно, и оно является примером того, как именно «готическая» традиция способствовала развитию исторической повести и романа в России. В «Ревельском турнире» писатель соединяет традиции вальтер-скоттовского романа и байронической поэмы, однако это соединение, видимо, не показалось Бестужеву достаточно плодотворным. Практически одновременно с «Ревель-ским турниром» создаются остальные ливонские повести - «Замок Вен-ден», «Замок Нейгаузен», «Замок Эйзен», в которых осуществляется попытка соединить традиции исторического и «готического» романа. Позднее, в 1831 году, писатель вновь обращается к этой проблематике и пишет повесть «Латник». В ней этический конфликт «готического» романа связывается с проблемой соотношения государственной и частной жизни, которая являлась предметом рассмотрения в романе историческом: события, важные для истории народа, оказываются значимыми и для истории семьи. Кроме того, синтез традиций исторического и «готического» романов позволяет А.А. Бестужеву (Марлинскому) поставить вопрос о взаимосвязи прошлого и будущего.

С этой точки зрения в главе анализируется также повесть Н.В. Гоголя «Страшная месть». «Готическая» традиция в ней весьма заметна, но никогда не становилась предметом специального изучения. В «Страшной мести» то, что происходило до истории (миф, легенда), определяет саму историю. «Готический» роман изучал родовые легенды. В романе истори-

ческом предметом рассмотрения была история народа. В повести Н.В. Гоголя синтезируются обе традиции. Родовое и народное сливаются до неразличимости; семейные легенды оказываются частью национального предания. Но история как проекция народного предания - это основа жанра эпопеи. Таким образом, именно эпопея служит посредником для осуществления синтеза традиций исторического и «готического» романа в повести Н.В. Гоголя «Страшная месть».

В «готическом» романе утверждалась незыблемость нравственной природы человека и основных этических ценностей. Это входило в некоторое противоречие с историзмом, который являлся «гипотезой нетождества». Чтобы отразить в понятиях эту двойственность, нужно говорить не только об историзме, но и об «антропологизме» в историческом романе. В этой связи представляется необходимым ввести понятие «готического антропологизма» - отношения к человеку, характерного для «готического» романа.

Практически во всех исторических романах историзм соединялся с «готическим антропологизмом». Только соотношение их было различным: в произведениях В. Скотта заметно преобладание историзма, в «Соборе Парижской Богоматери» В. Гюго - «готического антропологизма». Эти два типа соотношения историзма и «готического антропологизма» сочетаются с двумя типами конфликтов. У В. Скотта - конфликт между политическими лагерями, исторический кризис, переломная эпоха в истории страны. У Гюго - смена культурных эпох, переломная эпоха в истории человечества. Скотта интересует конкретный исторический момент, специфика определенной эпохи. Гюго - связь между прошлым и настоящим. Скотт подчеркивает дистанцию, различия между двумя эпохами, Гюго - сходство и взаимосвязь между ними.

Таким образом, выделяются два типа европейского исторического романа - авантюрно-психологический и авантюрно-

философский. Основатель первой разновидности - В. Скотт, второй -В. Гюго.

Третья глава - «"Пушкинский” и "гоголевский" варианты жанра» - посвящена анализу «Капитанской дочки» А.С. Пушкина и «Тараса Бульбы» Н.В. Гоголя.

Сравнение «Капитанской дочки» с романами Вальтера Скотта неоднократно проделывалось в исследовательской литературе, поэтому мы ограничиваемся лишь реферативным обзором. Основное внимание уделяется фигуре Швабрина и ее связи с «готической» традицией. Оказывается, что в повести очень много отсылок к совершенно определенной литературной традиции, и эта традиция берет свое начало в «готическом» романе, хотя потом получает распространение и в байронической поэме, и в западном историческом романе, и в «неистовой» французской словесности. Именно эта «традиционность» Швабрина позволила Пушкину обойтись без психологических мотивировок его действий, ведь психология «злодея», причины его поступков в типических ситуациях итак описывались достаточно часто. В то же время на фоне традиции становятся еще заметнее отличия от нее и художественное своеобразие данного персонажа. Прежде всего, любой штамп и шаблон при характеристике литературного персонажа не предполагает наличия у него человеческих качеств. В Швабрине же человеческие черты есть. Были человеческие черты и в Бриане де Буагильбере - антагонисте Айвенго.

Вообще, «готический антропологизм» вводится в двух произведениях («Айвенго» и «Капитанской дочке») сходным образом - через антагониста главного героя. В этом еще одно, не упоминавшееся ранее исследователями, сходство между произведениями Пушкина и Вальтера Скотта. Между тем, эта черта чрезвычайно важна, ибо позволяет отнести оба произведения к одной, авантюрно-психологической, разновидности исторического романа, основными чертами которой являются:

I. Преобладание историзма над «готическим антропологиз
мом». «Готический антропологизм» связан не с главным пер
сонажем, а с его антагонистом (либо второстепенным персо
нажем).

II. Сюжетная организация

- автора интересует определенный исторический момент, кон
фликт, который выражается в политическом кризисе и связан со
спецификой эпохи; отсюда -

- локализация сюжета в историческом времени;

- противопоставление полярных локусов, символизирующих оппо
зицию порядка и хаоса (например, город-лес);

- испытание героя на тождество и обретение им определенного со
циального статуса;

- повторяющиеся сюжетные ситуации - выбор главным героем
жизненного пути, поединок, осада, плен, суд.

III. Композиционно-речевые формы и система точек зрения

- подчеркивается дистанция между прошлым и настоящим; следо
вательно, существенны различия между точками зрения повест
вователя и персонажа;

- характерно большое количество исторических справок, коммен
тариев, описаний быта, нравов, обычаев эпохи, данных непосред
ственно в тексте романа.

IV. Система персонажей

- герой - частный человек, вовлеченный помимо воли в социально-
политический конфликт;

- обязательное присутствие исторических персонажей;

- наличие нескольких «пар» так или иначе сопоставленных друг с
другом персонажей, которые нужны, чтобы показать смену эпох
как смену присущих им характеров.

Во втором разделе главы проводится сравнение «Тараса Бульбы» Н.В. Гоголя с «Собором Парижской Богоматери» В. Гюго. Несмотря на очевидные различия, они имеют между собой множество сходных черт. В то же время, эти произведения заметно отличаются от романов В. Скотта и «Капитанской дочки» Пушкина. Таким образом, «Собор Парижской Богоматери» и «Тарас Бульба» представляют собой авантюрно-философский тип исторического романа. Основные черты этой разновидности жанра (в сравнении с авантюрно-психологическим романом) следующие:

I. Преобладание «готического антропологизма» над историз
мом. Это обусловлено подчеркиванием неизменности челове
ческой природы в меняющемся мире.

II. Акцентируется связь между прошлым и настоящим, а не дис
танция между ними.

III. Время действия - не политический кризис, а кризис опреде
ленной культуры.

IV. Сюжет - не обретение молодым человеком социального ста
туса, а проверка нравственно-этических ценностей определен
ной культуры. Отсутствие «хэппи энда».

V. Соотнесение нескольких равноправных центральных персо
нажей выражает соотношение основных культурных ценно
стей в момент кризиса культуры. Небольшая роль историче
ских лиц (их и вообще может не быть).

В четвертой главе - «"Огненный ангел" В.Я. Брюсова и жанровая традиция» - анализируется произведение, написанное в другую эпоху (начало ХХ века), так как описывать инвариант, опираясь на романы, созданные в одно и то же время, нельзя: отмеченные особенности могут оказаться присущими лишь одной эпохе, а не жанру в целом. Анализ романа В.Я Брюсова, соотносимого с предшествующими традициями историче-

ского и «готического» романов, показал, что наша гипотеза об инварианте исторического романа действительна не только для произведений, написанных в первой половине XIX века. Следовательно, можно говорить об инварианте жанра в целом, независимо от страны и эпохи создания. Что касается места «Огненного ангела» в типологии исторических романов, то, с нашей точки зрения, это произведение относится к авантюрно-философской разновидности жанра.

В заключении подводятся общие итоги диссертации. Обзор исследований позволяет сделать вывод о большой роли в историческом романе «готической» традиции. Эта роль не ограничивается совпадением отдельных мотивов и ситуаций, а носит более глубокий характер. Исторический роман позаимствовал из «готики» не только средневековый колорит, но и этический конфликт и нравственную проблематику. В историческом романе «готический антропологизм» сочетается с историзмом.

Сравнительный анализ основных текстов и соотнесение их с традицией позволили сделать выводы о существовании инварианта исторического романа и двух разновидностей этого инварианта, которые различаются, главным образом, соотношением в произведении историзма и «готического антропологизма». Первая, более многочисленная, разновидность - авантюрно-психологический роман («Капитанская дочка» А.С. Пушкина, романы В. Скотта, И.И. Лажечникова, М.Н. Загоскина, Н.А. Полевого и др.) Вторая разновидность - авантюрно-философский роман («Собор Парижской Богоматери» В. Гюго, «Тарас Бульба» Н.В. Гоголя, «Огненный ангел» В.Я. Брюсова).

Анализ произведений А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя и В.Я. Брюсова позволяет сделать еще один вывод - о своеобразии российского исторического романа. Очевидны черты, общие для всех этих произведений и отличающие их от романов В. Скотта и В. Гюго: во-первых, это малый объем, во-вторых, что гораздо более существенно, - конфликт между законами

ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ ДИССЕРТАЦИИ ОТРАЖЕНЫ В ПУБЛИКАЦИЯХ:

1. Этический конфликт и драматические формы в произведениях А.С.
Пушкина и А.А. Бестужева (Марлинского) («Выстрел» и «Вечер на би
вуаке») // XXV Болдинские чтения: Материалы конференции. - Нижний
Новгород, 1998. - С. 59-66.

2. «Замок Нейгаузен» А.А. Бестужева (Марлинского) и традиция «готиче
ского» романа // Актуальные проблемы филологии в вузе и школе: Ма
териалы конференции. - Тверь, 1998. - С. 40-41.

3. Жанровое своеобразие романа В.Я. Брюсова «Огненный ангел» // Мате
риалы Второй конференции «Литературный текст: проблемы и методы
исследования». - Тверь, 1998. - С.85-88.

4. Жанр исторического романа как научная проблема // Актуальные про
блемы филологии в вузе и школе: Материалы конференции. - Тверь,
1999.-С.172-173.

5. «Ревельский турнир» А.А. Бестужева (Марлинского) и романы Вальте
ра Скотта // Художественный текст и культура. Сб. III. - Владимир,
1999.-С.188-191.

6. Восприятие «Собора Парижской богоматери» В. Гюго в России 1830-х
- 1840-х годов // Мир романтизма: Материалы международной научной
конференции. - Тверь, 1999. - Вып. 1 (25). - С. 106-112.

7. Жанр исторического романа и проблема историзма // Актуальные про
блемы филологии в вузе и школе: Материалы конференции. - Тверь,
2000.-С. 130-132.

8. Жанровое своеобразие повести А.А. Бестужева (Марлинского) «Ревель
ский турнир» // Литературный текст: проблемы и методы исследования.
6 / Аспекты теоретической поэтики: К 60-летию Н.Д. Тамарченко: Сб.
научных трудов. - М.; Тверь, 2000. - С. 142-149.

Общая характеристика диссертации

Данная диссертация посвящена явлению, более всего известному в лингвистике под названием «комитатив».

Предметная область исследования включает языковые конструкции, передающие множественного участника описываемой ситуации в рамках одного простого предложения. Под множественным участником понимается совокупность (множество) из двух или более элементарных участников, каждый из которых выполняет в описываемой ситуации одну и ту же семантическую роль. Нас интересуют такие способы выражения множественного участника, при которых (а) элементарные участники выражены эксплицитно и раздельно, и (б) выражения, обозначающие элементарных участников, занимают различные структурные позиции.

Примером могут служить предложения типа баскского (1) и его русского перевода:

баскский (ИЗОЛЯТ, Европа) (1) ama merkatu-ra joan da amona-rekin

мать рынок-LAT уходить AUX.3SG бабушка-COM

Мать пошла с бабушкой на рынок.

Целью исследования является построение объяснительной типологии комита-тивных конструкций.

В последние десятилетия в лингвистике все более осознанным становится переход от простого описания наблюдаемых языковых фактов к их объяснению через обращение к более фундаментальным явлениям и процессам, не ограниченным только языковой деятельностью человека,— общим механизмам мышления и познания (или, иначе, когнитивным механизмам). По крайней мере, лингвисты все чаще стремятся к такому описанию, которое предполагает последующее объяснение.

Одно из главных положений функционально-типологического подхода, в рамках которого в основном проводилось настоящее исследование, состоит в том, что структура языка в целом и отдельных языковых конструкций и выражений не существует сама по себе, а обусловлена в первую очередь функциями языка — коммуникативной, когнитивной и др.

С другой стороны, одним из главных средств получения знаний об устройстве человеческого языка в данном подходе является сравнительный анализ данных из разных языков мира — многих разноструктурных языков, преимущественно не связанных между собой по происхождению и ареалу распространения (типологический анализ).

Кроме того, внимание уделяется не только синхронному состоянию изучаемых явлений в наблюдаемых языках, но и вскрытию закономерностей их диахронического развития, что значительно повышает объяснительную и предсказательную силу полученных выводов.

В настоящей работе функционально-типологический подход применяется для изучения одного грамматического феномена — комитативных конструкций. Впервые на значительной языковой выборке ставится цель комплексного типологического описания их строения, функционирования и диахронического развития в языках мира.

Интерес к исследованию комитатива непрерывно возрастает начиная с 60-х годов XX века. До сих пор, однако, появлялись либо подробные исследования комитатива и смежных явлений в отдельно взятом языке или группе языков, либо типологические исследования отдельных параметров варьирования комитативных конструкций. Таким образом, назрела необходимость свести воедино имеющиеся научные результаты, заполнить лакуны и предложить комплексное теоретическое решение проблем данной области, чем и объясняется актуальность исследования.

Задачи

Для достижения поставленной цели были поставлены следующие задачи:

■ выработка типологически адекватного определения комитатива и комитатив-
ной конструкции;

■ выделение параметров, задающих пространство возможностей структурной
реализации комитативных конструкций в языках мира;

■ инвентаризация некомитативных употреблений комитативных конструкций и
показателей в языках мира.

Материал

Материалом для данной работы послужили главным образом грамматические описания языков различных семей и ареалов. Кроме того, привлекались работы, описывающие функции и происхождение отдельных грамматических показателей в конкретных языках, и специальные исследования по грамматической типологии.

Перечень основных 80-ти языков выборки содержится в Приложении. В выборку вошли ареально, структурно и генетически различные языки. В ней представлены следующие языковые семьи: индоевропейская, уральская, алтайская, дравидийская, енисейская, сино-тибетская, северно-кавказская, чукотско-камчатская, на-дене, таи-кадайская, австронезийская, австроазиатская, афразийская, нило-сахарская, нигер-конго, транс-новогвинейская, северно-америндская, центрально-америндская, андская, тукано-экваториальная, же-пано-карибская, тиви, пама-ньюнга, а также несколько креольских языков и изолированные языки баскский и юкагирский. Помимо этого, привлекались менее систематичные данные некоторых языков, упомянутые в специальной литературе.

Данные марийского и баскского языков получены при работе автора с носителями этих языков. Кроме этого, использовались материалы Статистического корпуса баскского языка XX века { http://www.euskaracorpusa.net }. Данные арчинского языка были собраны по просьбе автора М. А. Даниэлем в ходе полевой работы. В работе над русским языком использовались материалы Национального корпуса русского языка { http://ruscorpora.ru/ }.

Научная новизна. Настоящая диссертация является первым комплексным типологическим исследованием грамматики и семантики комитативных конструкций и ряда смежных явлений, регулярно проявляющих формальное сходство с ними в различных языках мира.

В работе впервые предпринимается попытка построения на широком типологическом материале инвентаря структурных типов и семантических разновидностей конструкций, которые могут оформляться тем же показателем, что и собственно комитативные конструкции.

В ходе работы получены следующие теоретически значимые результаты:

■ введено понятие комитативной конструкции (КК) и предложено определение,
описывающее исследуемое явление независимо от конкретного способа его
поверхностной манифестации в языках различного строя;

■ выделен подкласс прототипических комитативных конструкций, позволяющий
идентифицировать КК в произвольном языке;

■ выделены основные параметры межъязыкового варьирования для средств вы
ражения КК;

■ сформулировано и обосновано положение о месте комитативных конструкций
в парадигме средств множественной референции;

■ описан инвентарь семантических разновидностей формально комитативных
конструкций, т. е. полисемия КК; особое внимание уделено объяснению меха
низмов развития полисемии через взаимовлияние синтаксиса и семантики
формально комитативных конструкций.

Практическая ценность. Результаты работы могут применяться при составлении грамматик и словарей, в том числе для малоизученных и неизученных языков. Они также представляют ценность для последующих исследований в области грамматикализации показателей комитатива и смежных категорий, в области сравнительно-исторических реконструкций грамматических показателей.

Апробация

Основные положения диссертации были представлены и обсуждены в ходе докладов на Ломоносовских чтениях в МГУ им. М. В. Ломоносова (апрель 2001 г.), на заседании Московского типологического общества (ноябрь 2001 г.), на Третьей зимней типологической школе (Московская обл., февраль 2002 г.), на IX конференции африканистов (Москва, май 2002 г.), на Международных конференциях Диалог (Протвино, июнь 2003 г.; «Верхневолжский», июнь 2004 г., совместно с М. М. Брыкиной), на Международной конференции «Грамматика славянского предлога» (Москва, МГУ, октябрь 2003 г.), на Первой конференции по типологии и грамматике для молодых исследователей (Санкт-Петербург, сентябрь 2004 г.), а также в ходе чтения спецкурса «Типология комитативных конструкций» на отделении теоретической и прикладной лингвистики филологического факультета МГУ (осень 2003 г.).

Структура диссертации

Диссертация состоит из Введения, пяти глав, Заключения, Приложения и Библиографии.

Глава 1 содержит обзор наиболее значимых исследований, касающихся типологии комитатива. Освещаются работы Т. Штольца, Л. Стассена, К. Лемана и Й.-М. Шин, а также дискуссия 60-х—70-х гг. XX в. об английском показателе ко-митатива/инструменталиса — предлоге with 'с'.

В Главе 2 на формальных и семантических основаниях дается рабочее определение комитативной конструкции (КК). Обсуждаются соотношения комитатива с понятиями семантической (падежной) роли, совместности, сопровождения, ролевой и коммуникативной второстепенности. Выделяется подкласс прототипических комитативных конструкций, который может служить для отождествления КК и ко-митативных показателей в различных языках.

Глава 3 посвящена формальной типологии комитативных конструкций. В ней предлагается общая структурная схема КК, включающая три элемента плана содержания (Ситуация, участник-Ориентир, участник-Спутник) и четыре элемента плана выражения (Вершина, центральная ИГ, периферийная ИГ и Маркер).

Соотношения между этими элементами и их свойства, выражаемые параметрами локуса маркирования и ограничений на синтаксическую позицию, задают пространство возможностей выражения комитативных конструкций. В тех же терминах описываются и структурные разновидности ФКК, с той разницей, что Спутник и Ориентир могут быть выражены не только именными группами, но и, например, финитными и нефинитными глагольными формами.

В Главе 4 комитативные конструкции рассматриваются в ряду других средств выражения множественности — как множественности участника ситуации, так и множественности ситуации.

Наиболее тесно связаны комитативные конструкции с сочинением именных групп. Известны многочисленные случаи развития конструкций с сочинительными свойствами на базе комитативных. Кроме того, в некоторых языках комитативные показатели используются для обозначения ситуаций, имеющих обязательно множественного участника (реципрокальных, социативных и т. п.).

Аналогом КК на уровне ситуаций являются конструкции с контекстными кон-вербами, в которых предикация с более низким коммуникативным весом («фоновая») выражается нефинитной глагольной формой (конвербом).

В Главе 5 на основе исчисления структурных разновидностей КК изучается семантика формально комитативных конструкций.

Впервые предпринимается попытка создания возможно более полного инвентаря полисемических «расширений» комитативных конструкций на широком типологическом материале. Более подробно обсуждаются копредикативные, определительные и аргументные формально комитативные конструкции; среди последних — семантические функции Инструмента, Агенса, Экспериенцера и некоторые другие.

Краткое содержание диссертации

Введение

Данная работа посвящена поискам оснований для типологического изучения комитативных конструкций в языках мира.

Два наиболее известных в литературе факта состоят в типологически значимых, проявляющихся во многих языках мира связях между комитативом и инструмента-лисом, а также между комитативом и сочинением именных групп. А именно, указанные категории часто имеют одинаковое формальное выражение, что с точки зрения функционального подхода к языку означает близость их содержания.

Представляется, что именно связь комитатива с сочинением имеет первостепенное значение для понимания места комитативных конструкций в ряду средств референции к множественному участнику (и, шире, выражения собственно множественности участника). Именно функция выражения множественного участника является индивидуальной чертой комитативных показателей. Она несводима к падежным, обстоятельственным, атрибутивным и прочим отношениям, которые также могут выражаться с их помощью.

Глава 1. Текущее состояние исследований в области комитатива

Большинство исследований, значимых для типологии комитатива, можно разделить на две группы. К первой группе относятся работы, более или менее полно описывающие комитативные конструкции (и сопряженные функции комитативных показателей) в конкретном языке или группе языков.

Вторая, гораздо менее многочисленная группа включает типологические исследования комитатива. Ее ядро составляют работы Т. Штольца и Л. Стассена, а также неопубликованная статья К. Лемана и Й.-М. Шин.

Т. Штольца интересовали прежде всего связи комитатива с инструменталисом, а также с некоторыми другими функциями (агенс, локатив, посессив) [Stolz 1996a; 1996b; 2001a; 2001b]¹. Л. Стассен изучал связи между комитативом и сочинением именных групп [Stassen 2000]2 . К. Леман и Й.-М. Шин описали «функциональную область сопутствования», включив в нее несколько семантически определяемых функций, в т. ч. комитатив [Lehmann, Shin, unpublished]3 .

¹ Stolz, Th. (1996a) Komitativ-Typologie: MIT- und OHNE-Relationen im crosslinguistischen Überblick.
// Papiere zur Linguistik, v. 54, n. 1, p. 3-65; (1996b) Some instruments are really good companions —
some are not. On syncretism and the typology of instrumentals and comitatives. // Theoretical Linguistics,
v. 23, n. 1-2, p. 113-200; (2001a) To be with X is to have X: comitatives, instrumentals, locative, and
predicative possession. // Linguistics, v. 39, n. 2, p. 321-350; (2001b) Comitatives vs. instrumentals vs.
agents. // W. Bisang (ed.). Aspects of Typology and Universals. — Berlin, p. 153-174.

² Stassen, L. (2000) AND-languages and WITH-languages. // Linguistic Typology, 2000, v. 4, n. 1, p. 1-54.

³ Lehmann, Ch.; Shin, Yong-Min (unpublished) The functional domain of concomitance: A typological
study of instrumental and comitative relations.

Глава 2. Рабочее определение комитатива

Первоочередная задача состоит в определении комитативной конструкции как объекта исследования в таких терминах, которые благоприятствовали бы межъязыковому сопоставлению и учитывали структурное разнообразие средств выражения комитатива в языках мира.

Предлагается перейти от изолированного рассмотрения падежного показателя или предложной группы к комплексному рассмотрению конструкции, включающей помимо комитативной (периферийной) ИГ также центральную ИГ, имеющую более высокий синтаксический ранг, и предикатную вершину, от которой зависят обе ИГ.

В плане содержания этим элементам соответствует Ситуация, обозначаемая предикатной вершиной конструкции, и два ее участника, Ориентир и Спутник, имеющие одинаковую семантическую роль в данной Ситуации.

Такой подход позволяет единообразно описывать как те случаи, когда показатель комитатива (предлог, падежный аффикс, частица) располагается на периферийной ИГ (зависимостное маркирование), так и менее типичные с точки зрения индоевропейских языков конструкции с вершинным и другими типами маркирования (например, конструкции, в которых комитатив выражается глагольным показателем актантной деривации, а периферийная ИГ является его синтаксическим актантом).

Одно из ключевых положений диссертации состоит в том, что комитативная конструкция как таковая не предполагает у комитативной группы никакой самостоятельной семантической роли (глубинного падежа, тематической роли, тета-роли). Утверждается, что комитативная конструкция — это прежде всего морфо-синтаксическое средство, применимое к участникам (ИГ) с различными семантическими ролями.

Множественный участник

Пусть имеется ситуация S и два ее участника, P1 и P2, семантические роли которых в S одинаковы.

Тогда P1 и P2 будем называть элементарными участниками (= ЭУ), образующими в совокупности множественного участника PL.

Структурный ранг

Под структурным рангом понимается обобщенная морфосинтаксическая характеристика именной группы. В языках, для которых релевантно понятие синтаксических отношений⁴, она соответствует прежде всего позиции на реляционной ие-

⁴ «Синтаксические отношения понимаются […] как средство соотнесения именных аргументов предиката с различными синтаксическими позициями, иерархически упорядоченными в соответствии со степенью их синтаксической активности или важности» [Кибрик А. Е. (1997/2003) Реляционная структура элементарного предложения. // А. Е. Кибрик. Константы и переменные языка. — СПб., 2003, с. 134].

рархии Sub > DO > IO > Obl (см., напр., [Джонсон 1977/1982: 43 и сл.]⁵). Согласно этой иерархии, наивысший ранг имеет подлежащее (Sub), более низкие ранги — прямое дополнение (DO), непрямое (дативное) дополнение (IO) и все прочие (косвенные) дополнения и обстоятельства (Obl).

Известно также противопоставление ядерных vs. периферийных актантов, тесно связанное с понятием переходности (см. [Кибрик 2000/2003⁶; Hopper, Thompson 1980⁷]). Переходные глаголы (рус. бить, видеть, давать) имеют два ядерных актанта, непереходные — один ядерный актант (рус. бежать, смотреть) или ни одного (рус. больно, холодно). (В некоторых языках, например, в баскском, дативный аргумент трехместных глаголов типа давать, по-видимому, также должен быть причислен к ядерным).

Существуют языки, выделение в которых синтаксических отношений представляется затруднительным: в них синтаксические конструкции не различают ядерных синтаксических отношений (синтаксических ролей), таких как подлежащее, прямое и непрямое дополнение. Среди языков без синтаксических отношений в настоящее время называют арчинский [Кибрик 2000/2003], ачехский [Durie 1987]⁸, риау индонезийский [Gil 1994; 1999]⁹. В этих языках, однако, сохраняется оппозиция ядерных и периферийных актантов, с которой мы и будем соотносить понятие структурного ранга.

Комитативная конструкция

Комитативной конструкцией (= КК) в языке L будем называть морфосинтакси-ческую конструкцию, используемую в данном языке для выражения множественного участника PL ситуации S, в которой выражения, обозначающие его элементарных участников P1 и P2, синтаксически подчиняются одному предикату и имеют различный структурный ранг.

Под выражениями, обозначающими участников P1 и P2, понимаются в первую очередь именные группы, а также согласовательные показатели в глаголе.

Комитативную конструкцию в общем случае образуют четыре компонента. Три из них представляют собой выражения: предикат, обозначающий ситуацию S, и два выражения, обозначающие участников P1 и P2 (обычно — две именные группы, центральная (ЦИГ) и периферийная (ПИГ)). Четвертый компонент КК — морфосинтаксическое средство (показатель), которое мы будем называть комита-тивным показателем.

⁵ Джонсон Д. Э. (1977/1982) О реляционных ограничениях на грамматики. //Новое в зарубежной
лингвистике, вып. XI. — М., с. 37-75.

⁶ Кибрик А. Е. (2000/2003) К проблеме ядерных актантов и их «неканонического кодирования»:
Свидетельства арчинского языка. // А. Е. Кибрик. Константы и переменные языка. — СПб., 2003,
с. 332-368.

⁷ Hopper, PaulJ.; Thompson, Sandra A. (1980) Transitivity in grammar and discourse. // Language,
v. 56, p. 251-299.

⁸ Durie, M. (1987) Grammatical relations in Acehnese. // Studies in language, v. 11, p. 365-399.

⁹ Gil, D. (1994) The structure of Riau Indonesian. // Nordic Journal of Linguistics, v. 17, p. 179-200.
Gil, D. (1999) Riau Indonesian as a pivotless language. // Е. В. Рахилина, Я. Г. Тестелец (ред.). Типо
логия и теория языка: От описания к объяснению. К 60-летию А. Е. Кибрика. — М., с. 187-211.

Формально комитативные конструкции

Конструкции, удовлетворяющие приведенному определению, будут центральным предметом дальнейшего рассмотрения; это собственно комитативные конструкции, или КК в узком смысле.

Кроме того, для данного языка L нас будут интересовать все конструкции, в которых используется то же формальное средство, что и в собственно комитатив-ных конструкциях, — формально комитативные конструкции.

Прототипические комитативные конструкции

Существенным, но практически неизученным параметром межъязыкового варьирования является сочетаемость комитативных конструкций. Собственно КК в разных языках используются с некоторыми типами предикатов и не используются с другими. Так, русская КК с предлогом с не сочетается с ментальными предикатами, например думать, знать: Петя раньше думал(,) {*с Игорем / ⁺как и Игорь}, что P. Напротив, французская КК с предлогом avec 'с' сочетается с глаголом penser 'думать', ср.:

французский < романские < индоевропейские [Интернет]

(1) Thornton pense avec Frommel que sala vient de aula (lat.: hall) plutôt que de salta (lat.: danse).

Торнтон, как и Фроммель, думает, что [слово] sala происходит скорее от aula (лат. 'зал'), чем от salta (лат. 'танец').

В связи с этим встает вопрос об основаниях для межъязыкового сравнения. Необходимо найти точку соприкосновения между различными КК, надежный диагностический контекст, позволяющий выявлять КК в разных языках, по возможности независимо от их индивидуальной сочетаемости.

Такая точка соприкосновения, по-видимому, существует. Оказывается, есть класс предикатов, который с наибольшей вероятностью сочетается с произвольной КК. Это предикаты движения и позиции (предикаты, передающие такие смыслы, как приходить, уходить, ходить, возвращаться, сидеть, стоять, лежать и др.). К ним также примыкают такие глаголы, как жить и оставаться.

Показательно, что, хотя это обстоятельство практически никем не эксплицируется, в определениях комитатива в качестве примера обычно используются именно конструкции с глаголами движения. Эта группа предикатов также представлена в большинстве примеров на комитатив в описательных грамматиках.

Можно утверждать, что всякая собственно комитативная конструкция сочетается с глаголами движения и позиции. В результате расширения сочетаемости «в обойму» КК могут попадать и другие классы предикатов. Так, в агульском языке КК с показателем -qaj образуется в первую очередь от глаголов движения; «возможны также глаголы совместной деятельности»; «первый этап грамматикализа-

ции — распространение сочетаемости на симметричные предикаты» [Мерданова, Плунгян2002]¹⁰.

Таким образом, предложения вида X пришел/пошел в (место) Z с Y-ом могут служить диагностическим контекстом для выявления комитативных конструкций в произвольном языке.

Глава 3. Формальная типология комитативных конструкций

Многообразие форм комитативных конструкций достигается в основном за счет варьирования двух параметров.

Первый параметр — локус маркирования комитатива. Он отвечает за положение комитативного маркера относительно элементов конструкции. Маркеры различных типов имеют, как правило, различные наборы возможных диахронических источников и некомитативных употреблений.

Второй параметр описывает ограничения, налагаемые на синтаксические функции центральной и периферийной ИГ в комитативной конструкции. Эти ограничения также связаны с типом маркирования.

Локус маркирования комитатива

В комитативных конструкциях маркироваться может как связь между Ориентиром и Спутником, так и связь между Спутником и Ситуацией. Выделяются следующие стратегии маркирования:

1) Неморфологическое маркирование:
a) Дополнительная предикация

i) маркированно подчиненная предикация (конверб) ii) немаркированная предикация (коверб) i) маркированно подчиняющая предикация

2) Морфологическое маркирование:

a) Зависимостное маркирование
i) предлог/послелог (+ падеж)
ii) непадежный аффикс

i) падеж

iv) сентенциальное маркирование

b) Вершинное маркирование
i) актантная деривация

ii) инкорпорация [в собственно КК не обнаружена]

3) Нулевое маркирование [в собственно КК не обнаружено]

В стратегии дополнительной предикации маркируется отношение между Спутником и Ориентиром. Спутник вводится при помощи отдельной предикации, так что центральная и периферийная ИГ являются ее ядерными актантами.

¹⁰ Мерданова С. Р., Плунгян В. А. (2002) Комитатив в агульском языке: семантика и статус. Доклад на XI Коллоквиуме Европейского общества кавказоведов (Москва, МГУ, 20-22 июня 2002 г.).

К. Леман и Й.-М. Шин выделяют две разновидности этой стратегии маркирования [Lehmann, Shin, unpublished: 24]. В одной из них дополнительный предикат эксплицитно морфологически оформляется как нефинитный и подчиненный (деепричастие, или конверб; см. [Haspelmath 1995]¹¹).

В другой разновидности дополнительный предикат не имеет никакого специального маркирования. Вслед за В. Бизангом в таких случаях мы будем говорить о сериализации: «Глагольная сериализация есть немаркированное соположение двух или более глаголов или глагольных групп (с подлежащим и/или дополнением или без оных), каждый(-ая) из которых мог(-ла) бы также сам(-а) по себе составить предложение» [Bisang 1995: 139]12 .К. Леман и Й.-М. Шин называют соответствующую немаркированную глагольную форму ковербом (coverb).

Существует и третья разновидность данной стратегии, не отмеченная К. Леманом и Й.-М. Шин. Например, в ительменском языке личные местоимения

1 'Х

не имеют комитативного падежа13 , и для построения КК с личным местоимением используется аналитическая конструкция с глаголом ч'еРльес 'быть [совместно] с кем-то', в которой смысловой предикат получает выраженное морфологическое маркирование подчиненности (форма на -ки/-ка), тогда как предикат, вводящий комитативного участника, выступает в финитной форме [Володин 1976]¹⁴.

корейский < АЛТАЙСКИЕ [Lehmann, Shin, unpublished: (53a), 32]

КОНВЕРБ

(2) ku-nun atul-ul teli-ko phathi-e ka-ss-ta

3.SG-TOP [сын-ACC сопровождать-CONV] вечеринка-LOC уходить-PST-DECL Он пошел на вечеринку со своим сыном.

При зависимостном маркировании показатель комитатива располагается на периферийной ИГ:

русский < СЛАВЯНСКИЕ < ИНДОЕВРОПЕЙСКИЕ

(5) Петя пришел к нам в гости со своей младшей дочерью. предлог+падеж
тамильский < дравидийские [Asher 1985: (146), 35]

(6) raaman пагцэап-оо|;е vantaan падеж

Раман друг-COM приходить.PST.3SG.

Раман пришел с другом.

хауса < чадские < афразийские [Schwartz 1991: (6), 223]

(7) Audu ya gan-mu jiya da Binta предлог

Ауду 3.COMPL видеть-1pl.obj вчера COM Бинта

Ауду видел нас с Бинтой вчера. {меня и Бинту //нас и Бинту}

При вершинном маркировании наличие в Ситуации участника-Спутника сигнализируется глагольным показателем актантной деривации:

абазинский < абхазо-адыгские < северно-кавказские [Табулова 1976: 188-189]

(8) б-хIы-цы-гI-гапI

2SG.F.NOM-1PL.DAT-COM-1PL.ERG-везти

Мы тебя (жен.) повезем с собой.
западно-гренландский < эскимосские [Stassen 2000: (76), 19:215]

(9) miiqqa-t tiki-uti-nngil-akka

ребенок-PL приходить-COM-NEG-1 SG.A+3PL.P Яне пришел с детьми.

Синтаксическая функция центральной ИГ

В стратегии дополнительной предикации ЦИГ и периферийная ИГ исходно являются главными актантами дополнительного предиката 'сопровождать /иметь /держать /брать /следовать'. При вершинном маркировании комитатива для центральной ИГ также допустима только позиция подлежащего.

При зависимостном маркировании комитативная конструкция менее жестко связана с предикатом. Поскольку маркер комитатива находится в периферийной ИГ, ее зависимость от предиката никак явным образом не указывается. С одной стороны, возникают такие употребления комитативных показателей, когда предикат-хозяин ЦИГ не является синтаксическим хозяином периферийной ИГ (определительные и сочинительные формально комитативные конструкции; см. Главу 5).

В некоторых случаях трудно установить, является ли конструкция с ЦИГ-дополнением собственно комитативной. Так, в русском языке при обычном порядке слов существует неоднозначность между сочинительной комитативной конструкцией и собственно комитативной:

(10) Он дал Маше с Петей двести рублей.

(11) У выхода он встретил Свету с незнакомым молодым человеком.

Как показывают данные истории русского языка, именно контексты типа (10)-

(11) — контактное расположение ЦИГ и КГ в позиции, не контролирующей гла
гольное согласование — послужили промежуточным этапом возникновения сочи
нительных комитативных конструкций.

С другой стороны, периферийная ИГ занимает наименее престижную синтаксическую позицию — косвенного дополнения,— и поэтому теоретически может быть соотнесена с ЦИГ в любой более высокой позиции, т. е. не только с подлежащим, но и с прямым и с непрямым дополнениями.

Синтаксическая функция комитативной группы

В конструкциях с дополнительной предикацией позиция периферийной ИГ фиксирована: это прямое дополнение комитативного маркера-предиката.

В КК с зависимостным маркированием КГ занимает наименее престижную синтаксическую позицию — косвенного дополнения. Возникает вопрос, является ли КГ семантическим актантом или сирконстантом (обстоятельством) вершинного предиката. С одной стороны, КГ полностью факультативна, т. е. не присутствует в модели управления предиката, и должна быть отнесена к сирконстантам. С другой стороны, семантическая роль соответствующего участника (Спутника) совпадает с ролью одного из ядерных актантов.

Еще более остро этот вопрос встает в отношении КК с вершинным маркирова
нием. Вершинные показатели комитатива маркируют добавление обязательной
синтаксической валентности на прямое (12) или непрямое (13)—(14) дополнение:
номацигенга < майпурские < аравакские [Wise 1990: (24), 95]

(12) i-pi-ak-ak-a-ri

3M-превращаться-COM/CAUS-PF-NONFUT.REFL-3M

Он исчез (вместе) с ним.

абхазский < абхазо-адыгские < северно-кавказские [Шакрыл 1961 ]

(13) ажə с-а-ц'ы-Ø-н (14) с-и-цы-Ø-н

корова 1 SG.NOM-3SG.N.DAT-COM-быть-PST 1 SG.NOM-3SG.M.DAT-COM-быть-PST

Я пас корову [= я был с коровой]. Я был с ним.

Таким образом, периферийная ИГ в комитативных конструкциях разных типов может иметь различный синтаксический статус — прямого, непрямого или косвенного дополнения. В первом случае комитативный показатель является одним из средств образования переходных глаголов (транзитивизатором) и часто имеет также каузативную функцию.

Формально комитативные конструкции

Конструкции, использующие те же формальные средства, что и собственно КК, но в других функциях, мы будем называть формально комитативными конструкциями (ФКК).

Тип формально комитативной конструкции определяется:

а) набором релевантных элементов плана содержания ({Ситуация, Ориентир, Спутник} или {Ориентир, Спутник});

б) семантическими связями между этими элементами;

в) семантическим типом Ориентира и Спутника {ситуация, терм};

г) набором элементов плана выражения (из множества {Вершина, Централь
ная группа, Периферийная группа, Маркер [комитатива]¹⁵};

д) синтаксическими связями между ними;

е) синтаксическим типом ЦГ и ПГ { ИГ / предикация / прилаг. / наречие};

ж) набором элементов, несущих комитативный маркер.

Параметры эти не являются полностью независимыми друг от друга, так что, по-видимому, возможных сочетаний существует меньше, чем логических комбинаторных возможностей. Можно выделить следующие основные типы ФКК: сочинительная; симметрично-аргументная; несимметрично-аргументная; сентенциальная; копредикативная; определительная; предикативная. Вероятно, путем комбинации названных параметров можно получить и некоторые другие, не упомянутые здесь, но реально существующие виды формально комитативных конструкций.

Глава 4. Комитатив как средство выражения множественности

Принципиальные формальные и содержательные отношения связывают коми-тативные конструкции с сочинением именных групп: оба средства рассматриваются как альтернативные способы выражения соединения именных групп, т. е. выражения множественности участников с помощью двух раздельных ИГ [Stassen 2000].

Известны многочисленные случаи, когда на базе собственно комитативных конструкций развиваются сочинительные комитативные конструкции (СКК). Используя комитативный показатель, СКК в той или иной степени проявляют синтаксические свойства сочинительных конструкций (СК).

Л. Стассен различает следующие типы языков:

Признаки типа	Название типа	Примеры
1) В языке нет противопоставления комита-тивной и сочинительной стратегий.	чистый тип 'WITH'	хакальтек самоа
2) В языке есть противопоставление коми-тативной и сочинительной стратегий, но обе используют один и тот же показатель	смешанный тип 'with'	ачехский шона
3) В языке есть противопоставление коми-тативной и сочинительной стратегий, при этом используются разные показатели	ТИП 'AND'	английский имбабура кечуа русский марийский

Таблица 1. Обобщение классификации языков по Л. Стассену

Однако среди языков типа 'and' имеются такие, которые имеют более двух структурных способов соединения ИГ: помимо СК со специальным сочинительным показателем, в них имеются также сочинительные комитативные конструкции, аналогично языкам смешанного типа 'with'. Ср. примеры из марийского языка и их русские переводы:

¹⁵ Имеется в виду маркер комитатива, реализованный как дополнительный предикат.

марийский < финно-угорские < уральские [собс.]

(15) rveze da üdər kino-š kaj-at сочинение

парень И девушка кино-LAT идти-3PL Парень и девушка идут в кино.

(16) rveze den üdər kino-š kaj-at сочинительный

парень COM девушка кино-LAT идти-3PL комитатив

Парень c девушкой идут в кино.

(17) rveze üdər dene kino-š kaj-a комитатив

парень девушка COM кино-LAT идти-3SG Парень идет с девушкой в кино.

Сочинительная КК в русском и марийском представляет собой третью структурную возможность, которая не передается адекватно средствами, например, английского языка, так же как английскую и русскую сочинительные конструкции нельзя передать адекватно средствами языка чистого типа 'with'.

Далее, в некоторых языках сосуществуют структурно более и менее равновес
ные, т. е. более или менее близкие к собственно сочинению, варианты СКК. Так, в
папуасском языке кобон СКК может характеризоваться не только согласованием
«по сумме» участников, но и повторением комитативного маркера:
кобон < восточное нагорье < транс-новогвинейские [Davies 1981: (162), 73]

(4.1) Juab (nipe) Minöp aip be ar-öp комитатив

Джуаб 3SG Минёп COM лес уходить-PF.3SG

Джуаб пошел в лес с Минёпом.

(4.2) Juab (nipe) Minöp aip be ar-bil сочинительный

Джуаб 3SG Минёп COM лес уходить-PF.3DU КОМИТАТИВ-1

Джуаб пошел в лес с Минёпом.

(4.3) Juab aip Minöp aip kale be ar-bil сочинительный
Джуаб COM Минёп COM 3du лес уходить-PF.3DU комитатив-2

Джуаб и Минёп пошли в лес.

Для учета названных факторов предлагается ввести количественный параметр структурной мощности языка, равный количеству противопоставленных в нем по равновесности конструкций, выражающих соединение ИГ (комитативная конструкция наименее равновесна, сочинительная — наиболее равновесна). В результате получаем модифицированную классификацию, точнее отражающую богатство выбора средств в каждом языке и переводимость конструкций одного языка в конструкции другого.

Предложения, содержащие СИГ, вполне адекватно переводимы между языками одной структурной мощности и трудно переводимы между языками различной структурной мощности (возникает многозначность или происходит частичная утрата смысла).

Структурная мощность	+ СК тип 'AND'	-СК тип 'with'
4	КК, СКК1, СКК2, СК кобон, думи	??
3	КК, СКК, СК русский, марийский	КК, СКК1, СКК2 (нет примера)
2	КК,СК английский, имбабура кечуа	КК,СКК ачехский, шона
1	—	КК хакальтек, самоа

Таблица 2. Модифицированная классификация Л. Стассена

Наряду со средствами соединения ИГ, языки мира обладают еще двумя разновидностями средств выражения множественности участника: это аддитивная и репрезентативная множественность. Последняя разделяет с комитативом свойство коммуникативной неоднородности референтов.

Среди ситуаций со множественным участником есть такие, для которых множественность участника обязательна («многочленные» ситуации [polyadic events] в терминах Е. Масловой). К ним относятся маркированно совместные и раздельные (дистрибутивные), взаимные ситуации и др. Комитативные конструкции естественным образом используются во многих языках для референции к множественному участнику таких ситуаций. Однако в ряде случаев показатели комитатива маркируют саму ситуацию как естественно множественную.

Наконец, подобно тому, как комитативные и другие конструкции выражают множественность участника, существуют способы выражения и множественности ситуации, которые можно разделить на несколько типов. Аналогом КК для выражения множественности ситуаций являются конструкции с неспециализированными (контекстными) конвербами. Справедливость этой аналогии подтверждается теми языками, в которых показатели комитатива и конвербов совпадают.

Глава 5. Структурный и семантический потенциал комитативных конструкций

Комитативные конструкции и используемые в них показатели чаще всего бывают полисемичны — они используются не только в функции собственно КК, но и в некоторых других. В частности, как сказано выше, комитативные показатели могут также маркировать сочинение ИГ, реципрок и социатив.

В большинстве своем формально комитативные конструкции семантически связаны с собственно комитативными, что и позволяет говорить о полисемии КК. Однако многими исследователями не учитывается структурный аспект (прежде всего, синтаксический), который играет ключевую роль как в определении собственно комитативных конструкций, так и в разграничении типов ФКК.

Когнитивная теория исходит из того, что полисемия в языке — не случайное явление, а отражение глубинных процессов, связанных с человеческим мышлением

вообще и с функционированием языка в частности. В случае с полисемией КК это означает, что совмещение собственно комитативной функции с другими в большинстве своем носит мотивированный характер (хотя отнюдь не всегда заранее предсказуемый).

Если в языке L выражение A имеет семантически связанные функции X и Y, то функцию Y мы будем называть полисемическим расширением функции X (и наоборот, X — полисемическим расширением Y-а). Это отношение симметрично и включает как источники, так и результаты семантических сдвигов.

Первым этапом изучения семантического потенциала ФКК является инвентаризация зафиксированных в языках мира полисемических расширений КК. Изучая доступные материалы по разнообразным языкам, мы составляем перечень функций, которые могут выражаться тем же способом, что и комитатив. Так, например, мы узнаем, что в языке навахо формально комитативными конструкциями с показателем -iłобозначаются Адресат при глаголах речи, Экспериенцер при предикатах типа 'знать', 'нравиться', Средство передвижения; и что в навахо имеются копреди-кативные ФКК [Young & Morgan 1992]¹⁶.

Более всего нас интересуют те функции, которые попадают в наш перечень регулярно (по крайней мере более одного раза). Так, копредикативные ФКК (напр, рус. Петя всюду ходит с большим рюкзаком) распространены в языках мира весьма широко; они встречаются в большинстве индоевропейских языков, отмечены в описаниях баскского, тамильского, супире, бабунго и других языков. Весьма вероятно также, что во многих описаниях копредикативные ФКК не упоминаются лишь по той причине, что смешиваются авторами с собственно комитативными конструкциями; в таком случае их распространение должно быть еще более широким.

Функция Средства передвижения у ФКК распространены чуть менее широко; последняя отмечается, например, в баскском, удэгейском, марийском. Экспериен-циальное же употребление ФКК встречается довольно редко; в моей выборке оно встречается, помимо навахо, в риау индонезийском. Его можно отнести к отличительным чертам КК двух данных языков.

Одной из важнейших структурных разновидностей ФКК можно назвать несимметрично-аргументную, в которой Спутник, выраженный комитативной группой, получает собственную ролевую семантику как самостоятельный участник Ситуации, независимый от Ориентира. (Таким образом Ориентир может быть вообще исключен из рассмотрения).

При этом в одних употреблениях КГ может быть однозначно признана семантическим актантом вершинного предиката, в других — однозначно сирконстантом, относительно третьих решение будет зависеть от принимаемого теоретического подхода к вопросу об их разграничении. К первым относятся, например, КГ в роли Стимула эмоций (18) или вынужденного Агенса в пассивной конструкции (19):

¹⁶ Young, R. W.; Morgan, W., Sr. (1992) Analytical lexicon ofNavajo. — Albuquerque.

баскский (изолят, Европа) [собс.]

(18) Iker ni-rekin haserretu eta joan zen стимул ЭМОЦИИ

Икер 1SG-COM сердиться и уходить AUX.PST.3SG Икер рассердился на меня и ушел.

аякучо кечуа < КЕЧУА < АНДСКИЕ [Parker 1969: 68]

(19) pay-ta ñuqa-wan engaña-či-wa-n вынужденный агенс

3SG-ACC 1SG-COM1 обманывать-CAUS-1SG.P:2/3.A-3 Он заставил меня обмануть его.

Несомненно сирконстантные употребления ФКК включают, например, обстоятельства времени (20) и образа действия (21).

(20) Баг с последним ударом колокола ступил на влажные плиты террасы.
(Х. ван Зайчик)

(21) Он посмотрел на нас с недоверием.

В последних двух примерах Спутник принадлежит к классу ситуаций, но, в отличие от сентенциальных ФКК, выражается именной группой (т. е., в большинстве случаев, номинализацией). Благодаря этому может создаваться иллюзия, что конструкция не отличается от собственно комитативной (см. (20)-(21)). Очевидно, однако, что подлежащее не является в данном случае Ориентиром для комитативной группы: они не имеют одинаковой семантической роли.

ФКК данного типа отличаются исключительным семантическим разнообразием. Первоочередная задача типологического исследования состоит на данном этапе в инвентаризации семантических функций, реализующихся в языках мира с помощью комитативных показателей.

Инструмент

Наиболее изучена на сегодняшний день инструментальная семантическая функция ФКК; в частности, типологические закономерности совмещения функций комитатива и инструменталиса изучались рабочей группой Т. Штольца; см. [Stolz 1996a; 1996b; 2001a; 2001b]. Между тем, насколько мне известно, в типологических исследованиях комитатива противопоставления внутри самой инструментальной зоны учитывались редко. В исследовании [Lehmann, Shin, unpublished] последовательно проводится различие между Средством передвижения (самостоятельного и каузативного), собственно Инструментом и Материалом.

Роль Инструмента в широком смысле (Орудия в терминах Е. В. Муравенко) понимается как роль участника, на который воздействует Агенс и который вследствие этого оказывает воздействие на Пациенс. Семантическая зона орудийности имеет сложную внутреннюю структуру. Наиболее известные частные категории внутри этой зоны включают Средство, Материал, Средство передвижения (Транспорт). Все они могут выражаться комитативными показателями.

Оказывается, что для описания ФКК в русском и других языках существенна категория факультативного Орудия: «Представляется целесообразным выделять категорию факультативности орудия, поскольку в русском языке есть специальная

форма для ее выражения — с + тв. п. Эта форма может использоваться в большинстве случаев факультативности орудия независимо от характера действия, например: […] подсчитать сумму с калькулятором (на калькуляторе), […] нырять и плавать с аквалангом (в акваланге), […] петь с микрофоном (в микрофон, через микрофон), мыть руки с мылом (мылом) […]» [Муравенко 1998: 185]¹⁷.

Агенс

Роль Инструмента, кроме того, тесно связана с ролью Агенса и с обстоятельствами Образа действия. И. Шлезингером, в частности, было высказано предположение, что оппозиции «Инструмент — Агенс» и «Инструмент — Образ действия»

1 й

имеют континуальный характер [Schlezinger 1989]18 .

Обращает на себя внимание, что в эргативных языках функции комитатива и эргатива не совмещаются, несмотря на регулярные совмещения функций эргатива и инструменталиса, а также и инструменталиса и комитатива в неэргативных языках [Stolz 2001b]. При этом в диапазон ФКК попадают такие функции, как Агенс в пассивной конструкции (аякучо кечуа; реюньонский, маврикийский, сейшельский креолы) и вынужденный Агенс в каузативных конструкциях (Causee) (венгерский; аякучо кечуа), т. е. синтаксически (и, возможно, семантически) «пониженные» воплощения агенса. Эти факты хорошо согласуются с требованиями пониженного структурного ранга ИГ в собственно комитативных конструкциях.

В этом отношении представляется исключительным отмеченное в риау индонезийском использование «макрофункционального» (в т. ч. комитативного) показателя sama для обозначения переходного агенса (вне диатезных преобразований) [Gil 2004]¹⁹.

В языках с вершинным и зависимостным маркированием отмечено использо
вание комитативных показателей в каузативных конструкциях. При этом наиболее
близка к комитативу особая разновидность каузатива, которую М. Сибатани и
П. Пардеши называют «социативным каузативом» [Shibatani, Pardeshi 2002]²⁰. Эта
разновидность занимает промежуточное положение между прямой и непрямой кау
зацией и характеризуется тем, что каузатор сам принимает участие в ситуации, ко
торую он каузирует:
номацигенга < майпурские < аравакские [Wise 1990: (23), 95]

(22) i-monti-ag-an-ë-ri каузация + соучастие

3M-переходить.реку-COM/CAUS-ABL-NONFUT-3M

Он помог ему перейти реку.

¹⁷ Муравенко Е. В. (1998) О семантически факультативной орудийной валентности. // Вопросы
русского языкознания. Межвузовский сборник статей. — Орехово-Зуево, с. 183-189.

¹⁸ Schlesinger, I. M. (1989) Instruments as agents: on the nature of semantic relations. // Journal of Lin
guistics, v. 25, n. 1.

¹⁹ Gil, D. (2004) Riau Indonesian Sama: Explorations in Macrofunctionality. // M. Haspelmath (ed.). Co
ordinating Constructions. — Amsterdam, p. 371-424.

²⁰ Shibatani, M.; Pardeshi, P. (2002) The causative continuum. // The Grammar of Causation and Inter
personal Manipulation. — Amsterdam, p. 85-126.

мачигенга < майпурские < аравакские [Wise 1990: (25), 95]

(23) no-pantki-t-ag-ak-e-ri Каузация
сажать-EP-COM/CAUS-PF-NONFUT-3M / комитатив
Я заставил его сажать (что-то). /Я сажал (что-то) (вместе) с ним.

варгамай < пама-ньюнга [Dixon 1981: (213), 78]

(24) rja4a d,^a4^a bana-ma-gu Каузация + соучастие
1sg.erg ребенок возвращаться-COM/CAUS-PURP

Я должен отвести ребенка домой.

(25) wijicji-ggu rjajia bii^a-ma-y Каузация

змея-ERG 1SG бояться-COM/CAUS-UNMKD

Змея напугала меня.

В каузативных конструкциях, обозначающих социативный и непрямой тип каузации, присутствует по два участника с агентивными свойствами: Каузатор и вынужденный Агенс. Собственно комитативные конструкции вводят двух участников с одинаковыми ролями, часто — с ролью Агенса. Таким образом, наличие двух агентивных участников (которые могут различаться по некоторым другим признакам, ролевым или коммуникативным) составляет возможное общее основание для объединения функций комитатива и каузатива.

Прочие роли

Среди прочих распространенных «ролевых» функций ФКК следует упомянуть функции, связанные с экспериенциальными глаголами (Стимул эмоции: рассердиться на кого; Экспериенцер: нравиться кому), с посессивными отношениями (Реципиент: дать кому; Источник: получать от кого; Обладатель: оставить у ко-го).

Характерны также употребления, в которых КГ обозначает участника с обобщенной ролью Претерпевающего, без подробного указания способа его участия в ситуации.

(26) С бензином у нас перебои.

(27) Франк очень помог нам с билетами.

Некоторые функции возможно интерпретировать как наследие симметричных предикатов; в частности, использование комитативных показателей для обозначения Стандарта сравнения (особ. равенства: большой, как что), Адресата при глаголах говорения (говорил кому), одной из границ интервала, расстояния (от чего до чего).

Из обстоятельственных функций ФКК отметим выражение апудэссива (локализации 'около'), одновременности, причины, цели, условия, уступки, образа действия.

Заключение

Настоящее исследование было посвящено типологическому изучению комита-тивных конструкций. Было предложено определение данного явления, не зависящее от конкретного способа его формального выражения в языках различного строя.

Утверждается, что определяющим моментом в комитативной конструкции является не какая-либо специфическая семантическая роль (роль «сопровождающего», роль «второстепенного агенса») и не такие семантические признаки, как совместность участия в ситуации, а концепт множественного участника вкупе с определенными структурными характеристиками.

Комитативные конструкции рассматриваются как один из морфосинтаксиче-ских способов кодирования множественного участника ситуации, при котором выражения, обозначающие образующих его элементарных участников, имеют различный структурный ранг и, возможно, различную тематичность.

Выделяется семантический подкласс прототипических комитативных конструкций, на базе которого возможно идентифицировать комитативные конструкции и показатели различных языков.

В работе предложена формальная типология средств выражения комитативных конструкций. Эта типология опирается на такие параметры, как локус маркирования (вершинное vs. зависимостное маркирование vs. дополнительная предикация) и ограничения на синтаксические функции элементов конструкции.

Выделенные типы коррелируют, с одной стороны, с семантическим потенциалом конструкции (возможностями использования в других, некомитативных функциях), и, с другой стороны, с возможными диахроническими источниками комитативных маркеров и результатами их дальнейшей грамматикализации.

Комитативные конструкции рассмотрены в ряду других средств выражения множественности (как множественности участника, так и множественности ситуации). Существуют тесные связи между комитативом и другими членами этого ряда, в особенности сочинительными конструкциями. В диссертации уточнена типологическая классификация Л. Стассена, различающая языки по набору имеющихся в них средств соединения именных групп.

Исследованы связи комитативных конструкций с реципрокальными, а также с одним из видов показателей фоновой предикации — контекстными конвербами.

Впервые предложен собранный на широком типологическом материале инвентарь «полисемических расширений» комитативных конструкций.

Одним из возможных направлений дальнейших исследований может стать целенаправленное изучение полифункциональности комитативных конструкций в языках мира на основе данного инвентаря «полисемических расширений». Перспективным представляется также изучение сочетаемости комитативных конструкций (как в узком, так и в широком смысле) с различными типами предикатов (ситуаций) и именных групп (участников).

Публикации

Основные положения диссертации отражены в следующих публикациях:

■ Архипов А. В. (2002) Об одном определении комитатива. // Третья зимняя
типологическая школа: Международная школа по лингвистической типоло
гии и антропологии. Московская область, 29 января — 6 февраля 2002 г. —
М.:РГГУ, с. 98-101.

■ Архипов А. В. (2002) О коммуникативных свойствах комитативных конст
рукций. И Африка в контексте отношений Север—Юг. IX конференция аф
риканистов. Москва, 21—23 мая 2002 г. Тезисы 10 секции «Языкознание». —
М.: Институт Африки РАН, с. 5-6.

■ Архипов А. В. (2003) Проблемы автоматического анализа комитативных
групп в русском языке. // И. М. Кобозева, Н. И. Лауфер, В. П. Селегей (ред.).
Компьютерная лингвистика и интеллектуальные технологии: Труды Меж
дународной конференции Диалог'2003 (Протвино, 11—16 июня 2003 г.). — М.:
Наука, с. 36-42.

■ Архипов А. В., Брыкина М. М. (2004) Разрешение синтаксической омони
мии при автоматическом анализе комитативных групп в русском языке.
// И. М. Кобозева, А. С. Нариньяни, В. П. Селегей (ред.). Компьютерная лин
гвистика и интеллектуальные технологии: Труды Международной конфе
ренции Диалог'2004 («Верхневолжский», 2-7 июня 2004г.). — М.: Наука,
с. 21-26.

■ Архипов А. В. (2004) Языки 'and' и языки 'with': сколько делений бывает
на бинарной шкале? // Первая Конференция по типологии и грамматике для
молодых исследователей. Тезисы докладов (Санкт-Петербург, 24—25 сен
тября 2004 г.).— СПб.: Наука, с. 17-21.

■ Архипов А. В. (в печати) Элементы типологии комитативных конструкций.
// Вопросы языкознания. (3 а. л.).

Реферируемая диссертация посвящена диахроническому исследованию семантики древнеанглийских терминов пространственной ориентации на индоевропейском фоне. Выбор данной лексической группы обусловлен тем, что пространство представляет собой одно из базовых понятий любого мировосприятия. Пространство, время, причина, судьба, число, отношение частей к целому, чувственного к сверхчувственному- это универсальные понятия, которые "связаны между собой, образуя своего рода "модель мира"- ту сетку координат, при посредстве которой люди воспринимают действительность и строят образ мира, существующий в их сознании".¹

Актуальность исследования определяется также обострением интереса в современной науке к исследованию ментальности различных эпох и народов, в том числе и через изучение языка (когнитивная лингвистика), что открывает новые возможности как для лингвистики, так и для других наук (культурологии, гносеологии и др.).

Древний период, безусловно, представляет известную трудность для такого исследования, ввиду скудости письменных памятников. В связи с этим, нам представляется необходимым говорить об исследовании древних терминов, исходя из принципа "множественной этимологии" (установление нескольких равновероятных этимологических решений древнего термина), разработанного академиком В.Н.Топоровым. Он пишет по этому поводу: "В одном случае этимология как бы полностью, без остатка исчерпывает слово... В другом случае этимология оказывается неоконченной..., не центрированной, но только намекающей на ее неисчерпаемость и глубинные потенции... К последнему случаю относятся особо отмеченные слова, являющиеся наиболее существенными конструктами модели мира и, как правило, выступающие как преимущественный объект мифопоэтической или онтологической этимологии. Именно здесь с особой очевидностью выясняется, что понятие окончательной (абсолютной, единственной правильной) этимологии для целого класса слов является иллюзией, что отношение семантической структуры слова и его этимологии как бы меняется"²

Говоря о взаимоотношении глоттогенеза и антропогенеза необходимо отметить, что даже в новых языках древние представления сохраняются в форме так называемых языковых мифов, т.е. единиц, интерпретация которых требует

¹Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры.- M.: Искусство, 1972.- с. 30. ²Топоров В.Н. О некоторых теоретических аспектах этимологии // Этимология. 1984.- М.: Наука, 1986.-с. 208.

знания их экстралингвистической культурной основы. Семасиологические исследования являются ценным источником информации о древней ментальности. С другой стороны, сам этимологический анализ не может быть достоверным без изучения соответствующего культурного фона и понятийного поля. Когнитивный подход к изучению языка, лежащий в основе современных этимологических изысканий, требует принятия во внимание того, как членится человеческим мышлением экстралингвистическая реальность.

Целью диссертации является сравнительно-этимологический анализ древнеанглийских терминов пространственной ориентации на индоевропейском фоне. При этом исходным пунктом этимологического анализа являются древнеанглийские термины, в семасиологии которых прослеживаются германские и индоевропейские соответствия.

Поскольку большая часть исследуемых терминов пространственной ориентации имеет в этимологических словарях пометку «этимология не ясна»; в настоящей работе впервые устанавливается ряд лексико-семантических универсалий, и выявляются новые этимологии.

Согласно поставленной цели, в работе решались следующие задачи:

1. Определить оптимальную методику этимологического исследования.

2. Изучить германскую и индоевропейскую культурную парадигму, определяющую
архаичную модель пространственной ориентации.

3. Выявить наиболее типичные семасиологические преобразования на
индоевропейском фоне и установить соответствующие типологические
закономерности.

4. Воссоздать элементы архаичной языковой картины мира, связанные с
восприятием пространства.

Поставленные задачи определяют структуру работы.

На защиту выносятся следующие положения диссертации:

1. Древние представления сохраняются в языке в виде внутренней формы слова,
интерпретация которой требует исследования соответствующей историко-
культурной экстралингвистической основы и понятийного поля.

2. Анализ древней символики является одним из средств проникновения в древнюю
ментальность и в процесс развития мышления в целом.

3. Для изучения этимологии древнеанглийских терминов релевантны сведения о
предшествующей культурно-понятийной парадигме, связанной с
протогерманским и индоевропейским периодами.

4. Архаичная ментальность, представленная данной культурно-понятийной
парадигмой, мифопоэтична по своей природе и принципиально отличается от
традиционного для современного человека логического мышления.

5. Необходимость обоснования семантических изменений культурными
традициями, принцип "слов и вещей", не означает отказа от звуковых законов,
объективно отражающих историю слова.

6. Фонетические и семантические изменения являются равноценными элементами
эволюции слова; при этимологизировании необходимо верифицировать
результаты семасиологического анализа данными фонетики.

7. Результатом комплексного этимологического анализа является воссоздание
языковой картины мира, определение особенностей членения
экстралингвистической реальности носителями, то есть субъектами, говорящими
на данном языке в данную историческую эпоху.

Материалом для исследования послужили данные 37 этимологических словарей английского и других индоевропейских языков. Методом сплошной выборки из этимологических словарей древнеанглийского языка ³ был выделен ряд древнеанглийских терминов пространственной ориентации (всего 102 термина). В исследуемую группу вошли слова, обозначающие центр, верх, низ, правый, левый, перед, спину, страны света и движение.

Кроме того, мы посчитали необходимым включить в исследуемую группу слова со значениями, на первый взгляд, далекими от пространственной ориентации, например, д.а. heofod "голова" или nafela "пуп". Это обусловлено особенностями архаичной мифопоэтической традиции, согласно которой человек представляет собой микрокосм, части его тела, следовательно, соотносятся с макрокосмическими ориентирами (голова- это верх, пуп или сердце- центр, ноги- низ и т.д.).

Методика исследования: В диссертации используется метод комплексного этимологического анализа, предусматривающий критерий совместимости фонетических и семантических изменений. Результат этимологического анализа отдельного термина представляется достоверным только в том случае, когда

³ Bosworth J., Toller T.N. An Anglo-Saxon dictionary. 1-2. - Oxford, 1954; Holthausen F. Altenglisches etymologisches Worterbuch. - Heidelberg, 1963

семантические связи не противоречат звуковым соответствиям и подтверждаются соответствующими культурно-понятийными парадигмами. Древнеанглийские термины пространственной ориентации сопоставляются с терминами других индоевропейских языков. Важную роль при этом играет типологический подход, то есть возможность подтвердить тот или иной переход значений аналогичным переходом или несколькими аналогичными переходами на основе других лексем того же языка или других языков (семасиологические параллели).

Другим важным элементом методики исследования является понятие множественной этимологии. Данный подход состоит в том, что принимается во внимание многозначность древнего слова, в значительной степени обусловленная процессами табуирования, а также возможность соотнесения одного и того же значения с самыми различными значениями, поскольку метафора в древности строилась по принципу сходства предметов и явлений и являлась одним из источников омонимии.

Настоящая работа может найти практическое применение в области общего и сравнительного языкознания, гносеологии, культурологии, истории индоевропейских языков, этимологии, психологии, этно- и психолингвистики. Результаты исследования могут оказаться полезными при составлении и уточнении этимологических словарей индоевропейских языков.

Во введении диссертации определяется предмет, цели и задачи исследования, его актуальность и научная новизна, возможности применения результатов.

В первой главе "Проблемы методики этимологического анализа" проводится аналитический обзор различных этимологических школ от древности до современности с целью определения критериев оптимальной методики этимологического исследования. Анализируются такие этапы в истории этимологии: первые попытки этимологических исследований, античность и средневековье, младограмматизм и открытие звуковых законов, вклад А. Мейе в развитие сравнительно-исторического метода, школа "слов и вещей", звуковые первоэлементы Н.Я. Марра, семантические первоэлементы А. Жюре, неогумбольдтианство и теория символических форм, гипотеза лингвокультурологической относительности Сепира- Уорфа и принципы современного этимологического анализа.

История этимологии как науки доказывает, что прогрессивный путь ее развития определяется комплексным подходом к истории слова во всем его

многообразии: звуковая оболочка, значение, культурная и когнитивная парадигмы, определяющие развитие внутренней формы. Если традиционный фонетический анализ можно назвать тезисом, то принцип "слов и вещей" и поиски семантических первоэлементов являются антитезисом, а современный этап в развитии этимологии представляется синтезом, позволяющим оценить слово как многоплановое явление.

В основе современного этимологического исследования лежит традиционный фонетический анализ, основные законы которого были разработаны младограмматиками. Он позволяет добиваться объективности исследования "материальной", звуковой стороны истории слова, принимая во внимание принцип аналогии и типологического сопоставления.

Поскольку слово является единством звучания и значения, то фонетический анализ сам по себе не является достоверным при сравнительно-исторических исследованиях. Поэтому одной из основных задач предлагаемой работы является установление определенных закономерностей соотношения значений в языке, т.е. установление лексико-семантических универсалий, которые призваны дополнить существующие фонетические законы.

В процессе изучения семасиологических закономерностей истории слова широко привлекаются экстралингвистические факторы: исследуется соответствующая месту и времени употребления слова культурная среда (данные фольклора, мифологии, поэзии и т.д.). При этом используются достижения представителей школы "слов и вещей", неогумбольдтианцев и неокантианцев, указывающих на необходимость объединения усилий ученых, изучающих язык и культуру, язык и мышление. Семантический анализ слова предусматривает изучение соответствующего понятийного поля с учетом гносеологического аспекта языка.

В рамках отдельного слова фонетические и семантические закономерности должны быть совместимы, не противоречить друг другу. Возможно наложение запретов на результаты семантического анализа со стороны фонетики.

Результатом такого анализа является не только изучение истории слова, но и воссоздание соответствующей языковой картины мира, определение особенностей познания действительности носителями языка.

Этимология слова почти всегда является гипотезой, относительность которой зависит от принадлежности слова к тому или иному слою словаря, объема

сравниваемого материала и глубины реконструкции. Иногда исключение или редко встречающееся изменение может быть не менее значимым, чем изменение, подтвержденное большим количеством типологических соответствий.

Таким образом, мы можем полагать оптимальной методику этимологического анализа только в том случае, если она основана на комплексном подходе, предусматривающем исследование изменения значения с учетом данных фонетического анализа, историко-культурной парадигмы и понятийного поля на основе принципа множественной этимологии. Результаты этимологического анализа можно считать достоверными только при отсутствии противоречий между результатами упомянутых выше составляющих.

Во второй главе "Этимологический анализ древнеанглийских терминов пространственной ориентации" исследуются этимологические связи древнеанглийских терминов пространственной ориентации на индоевропейском фоне, позволяющие воссоздать ту часть архаичной языковой картины мира, которая относится к восприятию пространства.

Мифопоэтическая традиция, лежащая в основе архаичной системы ориентации, базируется на ритме, отсюда своеобразная система классификаций и бинарных оппозиций. Главной оппозицией при этом является оппозиция САКРАЛЬНЫЙ или святой / ПРОФАННЫЙ или мирской. Поэтому в любом измерении можно найти сакральную (центр, верх, перед, правый) и мирскую (периферия, низ, спина, левый) стороны.

Древнеанглийская пространственная модель Вселенной имеет форму креста с сакральным центром. Сакральный центр обеспечивает разрыв пространственной однородности, переход между уровнями Вселенной (небо, земля, инфернальный мир) и является главным ориентиром, "фиксированной точкой". Вследствие древнего антропоморфизма, согласно которому человек представляет собой микрокосм, центр Вселенной соотносится с центром человеческого тела, то есть с пупком или внутренними органами, ср.:

1. Да. aedre "сердце, желудок, кровеносный сосуд", но динд. ard-ha-^”половина,
внутренности, место, страна", ardi "середина комнаты или земли" < *ardhiya. Ср.
типологически рус. сердце, но середина, средоточие.

2. Да. midde, a. middle < герм. *medhio-, динд. madhya, ав. maidya, гр. µεδδοσ, лат.
medius "средний", галл. Medio-lanum, да. Middan-geard "средний мир, земля", рус.
межа, между, друс. mezi, болг. mezdina "средняя комната". Второй элемент в да.

Middan-geard можно соотнести с ие. *kerd "половина, середина", да.heorte, лат. cord "сердце".

3. А. centre, лат. centrum "центр", но дисл. hoη "человек" (микрокосм).

4. Да. body3 "тело", но брет. bed, валл. byd "мир, Вселенная". Типологически ср. рус.
тело, но лат. tellum "земля".

5. Да. buc "живот, желудок", но рус. бог, лит. bukas "тупой" (находящийся в
религиозном экстазе), нем. Bock "козел" (жертвенное животное), а. сленг buck
"парень" (буквально- служитель культа), осет. buz "благодарность, тох.А puk
"верить, надеяться".

6. А. liver, н. Leber "печень", но гот. ga-laubjan "верить".

7. Да. ropp "кишки", но нем. rufen "кричать" (буквально- обращаться к божеству).

8. Да. isen, iske "кишка", но а. ask "спрашивать". Типологически ср. рус. кишка, но а.
guess "надеяться", брет. kof "живот", но a. hope "надежда".

9. Да. maga "желудок", но лат. magus, гp. µαγοσ "маг, волшебник". С также лат. i-
mago "образ". Типологически ср. лат. sinus "матка, внутренности", но хет. sena
"образ"; а. womb "матка", но а.диал. obering "предзнаменование"; валл. cylla
"желудок", но дс. heill "предзнаменование".

10. Да. reada, осет. rud "кишки", но да. raedan "гадать". Типологически ср. гр. ορυα
"кишка", но ие. *uer- "вещать"; гот. qirus "живот", но да. cweþan "говорить, вещать";
гр. κολον "кишка", но ие. *kel- "вещать"; pус. у-троба, требуха, но ирл. twar, tuar ,
хет. tar "предзнаменование", латыш. terbt "издавать звуки".

11.Да. hrif "желудок", но валл. (с метатезой) rhif, прус. gerbin "число" (символ

гармонии).

12. Особое место необходимо отвести соответствиям "пуп"- "центр": Да. nafela, динд. nabhi "пуп", но ирл. noib "святой", дперс. naiba "красивый". Типологически ср. ие.*ombh- "пуп, середина", но динд. ambu- "вода" (первоэлемент Вселенной), ирл. amp "облако, небо", ср. также да. wamba, a. womb "матка".

Символика пупка-середины связана со святостью, судьбой, вечностью (божественным временем). Так, рус. пуп можно соотнести с ие. *penk- "пять" (символ центра) в форме *pen/k/= p/enk/: Сp. латыш. speks "сила, мощь", тох.А pukal "год", (где -kal соотносится с динд. kala "время", а первый элемент puk- с да. faece "промежуток времени", да. (с инфиксом) spraekan "говорить", тох.А preke "время". К форме *pen/k/ = p/enk/ относится и да. fifel "великан" (антропоморфный образ

Вселенной). Элемент *pek-/bheg- выступает и в валл. boghail, брет. bogel "пуп". Ср. также *bhag "счастье, благоденствие", bhagh "судьба".

Да. термины со значением "центр" также соотносятся со значениями "дом", "женщина", "огонь", "дерево", "мед", "небо", "лестница", "желание", "удовольствие", "жизнь", "сила", "время", "вода", "обитатели нижнего мира" (змея и т.д.)". Данные ассоциации дают основание полагать, что с символикой центра так или иначе связаны все три уровня Вселенной, то есть весь "свой" мир, организованный космос в противоположность аморфному хаосу. Центр обеспечивает гармонию Вселенной и единство пространства и времени.

В разделе, посвященном терминам со значением "центр", также производится анализ дейктических свойств личных местоимений индоевропейских языков, и определяются отличия местоимений первого лица ("Я" как субъект дискурса и Центр Мира) от местоимений второго и третьего лиц.

В основе вертикального членения мира лежит направление гравитации, чувственно воспринимаемое человеческим организмом (предметы падают вниз и т.д.), а также вертикальная асимметрия человеческого тела (голова- наверху, ноги-внизу) и макромира (небо- наверху, земля- внизу).

Особенность вертикального членения мира в древней мифопоэтической традиции заключается в повторном наложении оппозиции ВЕРХ/ НИЗ, в результате чего появляется трехчленная вертикальная структура: верхний мир (небо), средний мир (земля) и инфернальный мир (ад). Верхний мир представлен небом, это обитель богов, сакральная сторона. ср.:

1. Да. anga "вершина", но гр. αγνοσ "святой, чистый", ανγωλοσ "мессия", хет. anzas
"мы, к нам" (человек как центр мира).

2. Да. beorg "гора", но дсакс. brego, breogo "господин, князь", дс. bragr "лучший".

3. Да. molda "вершина, макушка", но хет. malta "молиться".

4. Дa. ofer "сверху", а. over, above, upper, но осет. ud/ od "дух, душа", ирл. ferr
"лучше".

5. Да. nibbu "вершина", но осет. nyfs "твердость духа".

6. Да. topp "вершина", но лит. topoti "обращаться, заботиться, почитать".

Инфернальный мир представляется отрицательной профанной стороной, ассоциируемой со злом, грехом, мраком. ср.:

1. Да. botm, bodan "дно, земля, низ", но ие. *bhoidho "скверный, плохой", лат. foedus "скверный", лит. baisa "ужас", друс. бесъ.

2. Да. niðer "нижний", но гот. nidwa "pазрушение, ржавчина", латыш. nieva "хула, презрение", лит. neiva, naiva "тяжелая болезнь", nawyty "губить", ав. nyank "униженный", pус. у-нижать, латыш. nikns, naiks "злой, яростный", гр. νεικοσ "ссора". Типологически сp. лид. qel "земля", но pус. зло; pус. прах (земля), но порок, н. Frau "женщина", лат. peior "хуже", а.диал. free "червь" (обитатель нижнего мира); pус. корень, но корить, у-кор, дс. skorð "женщина"; н. Staub "земля", но Weib "женщина", Übel "зло".

Символика земли как среднего мира противоречива: с одной стороны, она является мирской стороной по отношению к небу, с другой стороны, - сакральной по отношению к инфернальному миру как символ плодородия и источник жизни, ср:

1. Да. botm, bodan "дно, земля, низ", a. bottom "дно", но дс. botn "почва, грунт", гp.
ттиЭцтту "почва, дно", динд. budhnas "грунт, основа, дно", лат. fundus "основа,
грунт".

2. Да. hru-e, grund "земля, дно", но дс. grund "равнина, поле", grunnr "почва, земля",
гот. grundus, лит. gruntas "земля", гp. κρινω "pазделяю", pус. край.

3. Да. niðer "нижний", дс. nið "нижний подземный мир", динд. nitaram, ав. ni "вниз",
pус. низ, по-никнуть, ничком, но гр. νειοσ "поле", pус. нива. Типологически cp. pус.
пол, но поле.

4. Да. molde "земля", но рус. молодой. Типологически ср. pус. земля, но тох.A som
"юноша"; pус. основа, но новый; pус. низ, но друс. никнути "вырастать", pус. воз
никать.

5. Да. оебеПе "земля", гр. ουδοσ "земля, дно", но да. аебеПе "молодой".
Типологически ср. а.диал. weir "берег реки", но да. fersc "свежий"; алб. qel "земля",
но а. callow "неоперившийся".

Да. термины со значением "верх" соотносятся также со значениями "голова", "гора", "небо", "воздух", "огонь", "Вселенная", "столб", "дерево", "защищать, побеждать", "перед", "спина", "детородные органы", "время", "змея", "рыба". Да. термины со значением "низ" соотносятся со значениями "мирской", "женщина", "середина", "огонь", "Вселенная".

Да. термины со значениями "верх" и "низ" соотносятся между собой через значения "выпуклый" > "гнуть" > "вогнутый": ср.:

1. Да. anga "вершина", но двн. ange "крючок для рыбной ловли", рус. угол, гр. γωνια, лат. angulus, арм. ankiun, anguin "угол", лат. ancus "кривой, изогнутый", ср. также

гр. αγκων "изгиб, локоть", динд. aηkas, pус. укоть , осет. aeηgur, гp. ογκοσ, лат. uncus "крюк".

2. Да. baelca "крыша", bealluc "балка, возвышение", но ит. balco "сеновал", balcone
"балкон" (буквально- выступающий), рус. балка "овраг" (вогнутый), болото, двн.
pfuol, a. pool "лужа", ит. palco "половица".

3. Да. bacca "верх спины", но дирл. bacc "крюк", pус. бок (первоначально "ребро"<
"изогнутый").

4. Да. cnoepp "верхушка", но рус. гнуть, гp. γναµπνω "гнуть".

5. Да. dun "гора", a. dune "дюна", но а. down "вниз".

6. Да. heah "высокий", но лит. kaukas "шишка", латыш. kukurs "горб", дирл. cuar
"кривой", иа.*keu- "гнуть, горб", арм. kart’ "удочка, крючок".

7. Да. holm "холм", но рус. клонить, с-клон, лит. klonys "долина"(< "низ").

8. Да. hlaw "холм, пещера", а.диал. law "круглая гора", но а. low "низкий", дс. hallr
"наклон, спуск", ирл. cloin "косой", гот. hlaiw "могила", друс. хлевъ "комната в доме
частично под землей, включая погребальное помещение" (ср. рус. погреб, но
погребать).

9. Да. hlid "крыша", но дс. hlið "наклон, спуск", гот. hleiðra "высота".

10. Да. molda "вершина, макушка", но дс. mold "земля", да. molde "пыль, земля".

11. Да. lang "длинный, высокий", но осет. laenk "ложбина, низина", тох. lenke
"впадина", лит. lanka "долина", друс. лука "впадина", pус. луко-морье "морская
бухта", лог "долина, овраг", галл. logan "могила", a. low "низкий".

12. Да. ofer "сверху", но гр. υπο "под", лат. sub- "под", санскр. uparas "ниже, позже",
гот. uf- "под".

13.Да. dael, dil "долина, низина", но друс. долу "яма", лит. delma "пустая рука", дс. dalr "дуга", гот. dalaþ "вниз", дат. диал. dalk "спуск, наклон," гp. θολοσ "купол", pус. дол, по-дол, долой (буквально- "вниз"), долина.

14. Да. niðer "нижний", но дсакс. nihol "наклоняться", pус. по-никнуть.

Потусторонний мир в древней мифопоэтической традиции был нечетко

разделен на рай и ад, он представлялся лучшим миром, ср.: ие.*mer- "умирать", но а.

merry "веселый"; pус. труп, но лит. tarpti "процветать"; дc. doegia "умирать", но н.

geheihen "процветать". Да. термины со значением "потусторонний мир" также

соотносятся со значениями "низ", "время", "узкий", "гнездо", "прятать, скрывать".

Горизонтальный план ориентации характеризуется отсутствием фиксированных осей, поскольку человек может свободно вращаться в горизонтальной плоскости. Измерение ПЕРЕД/ СПИНА основано на видимой асимметрии человеческого тела (глаза- впереди, спина сзади). Кроме того, человек чаще всего движется лицом вперед, ср.: да. greada "грудь" , но лат. gradior "шагаю" , ирл. in-greinn, do-greinn "преследует" , лит. grideti "идти" , динд. grdhyati-^”быстро передвигаться" , друс. гряду, рус. крадусь. С данным термином можно соотнести и слова со значением "земля", поскольку человек передвигается, в основном, по земле.: да. grund "земля", нн. grand "песок", дс. grandi "песчаный берег".

Да. термины со значением "перед" также соотносятся со значениями "верх горы", "творить, создавать", "двигаться".

Да. термины со значением "спина" соотносятся со значениями "плохой", "звук", ср.:

1. Да. geloðu " позвонок", cерб.-хорв. leda "спина", но да. leod "песня".

2. Да. hrycg "спина", но ие.*rek- "говорить, кричать".

3. Да.baec, a.back "спина", но да. spaecan, a. speak "говорить". Типологически cp.
рус. по-звонок, но звон; динд. sanu- "спина", но лат. sonus "звук".

Измерение ПРАВЫЙ/ ЛЕВЫЙ несет более сложную смысловую нагрузку по сравнению с измерениями отмеченными выше, так как не имеет в своей основе фиксированной оси или зрительной симметрии. Индоевропейская культурная традиция приписывает правой стороне сакральные качества, а левой мирские. Однако в определенных ситуациях, связанных, как правило, с потусторонним миром, происходит своеобразная инверсия, при которой сакральными качествами наделяется левая сторона. Страх древнего индоевропейца перед неблагоприятными свойствами левой стороны лежит в основе многообразия эвфемизмов для обозначения понятия "левый" при достаточной устойчивости терминов со значением "правый". Так, если для понятия "правый" существует единый термин, распространенный на большой территории и демонстрирующий высокую стабильность: корень *deks-, встречающийся в иран. dakshina, кельт. dess, друс. десный, гр. δεξιοσ, лат. dexter, ит. destro, исп. diestro и т.д., то понятие "левый" выражается огромным количеством терминов, многие из которых являются эвфемизмами: гр. αριστεροσ, ευωνυµοσ, двн. winistar от wini "друг", ар. aisar "счастливый" и т.д. Правая сторона соотносится с понятием "прямой, правильный", а левая- с понятием "кривой, изогнутый", ср.:

1. Да. richt "правильный, правый", но гр. ορεχτοσ, лат. rectus "прямой, правильный",
лат. regere "направлять", дирл. recht "закон", уэльс. rhaith, брет. reiz
"справедливый, правильный". Возможно существование индоевропейской
праосновы *reg-"вытягивать, вести, выпрямлять, направлять, править", cp. лат.
rex "король".

2. А. left "левый", но лит. islavoti "делать изгибы", лат. clivus "холм" (буквально-
наклон, откос), гр. κλινω"делать изгибы".

3. Да. winestra "левый", но нид. wins, wens "косой", да. wenn "опухоль", лат. ve(n)sica
"пузырь, нарыв".

Да. термины со значением "правый" также соотносятся со значениями "сакральный", "огонь", "юг", "мужчина", "рука", "движение, путь". Да. термины со значением "левый" соотносятся со значениями "мирской", "холод, зима", "женщина", "рука", "удовольствие", "прятать".

Система пространственной ориентации по странам света дублирует горизонтальную микрокосмическую модель, так как она тоже построена в виде креста. Однако, в отличие от микрокосма, она имеет фиксированные ориентиры: положение солнца и звезд в определенное время суток. Основным ориентиром является восходящее солнце. Да. east "восток" соотносится со значением "заря, утро"; west "запад" - "низ", "вечер"; suð "юг" - "правый", "здоровый", "сильный", "гореть", "гнуть", "двигаться"; поф "север" - "полночь, ночь", "середина", "сила", "внутренние органы", "мирской (нижний, задний, левый)".

Движение воспринималось древними индоевропейцами как магическое действие, имеющее своим источником некую волю, добрую или злую: ср.:

1. Да. wican "быстро двигаться", но да. wigle "волшебство, магия", wiccian
"колдовать".

2. Да. stroll "идти, шествовать", но дс. troll "волшебство".

3. Да. sid "движение", но siden "колдовство", дс. sida "колдовать". Типологически cp.
ие.*ker- "двигаться", но лит. keriai "чары"; серб.-хорв. maknuti "двигаться", но
ие.*mag- "волшебство".

4. Да. lidan "идти, плыть", дирл. luid "я пошел", н.диал. lotern "ходить, бродить", н.
fliegen, a.fly "летать", но да. lieg "огонь", н. lodern "пылать", норв. lue "гореть",
pус.диал. луда "ослепительный свет", рус. лудить. Типологически cp. рус. парить,
но парить; рус. летать, но а.диал. flat "пламя"; лит. verteti "крутить(ся)", рус.

вертеть(ся), но pус.диал. вреть "сильно потеть", pус. варить, арм. varem "зажигаю", varim "горю".

5. Да. witan "идти, уходить", но wite "наказание, боль, горе, страдание", cp. также да.
wide "грязь", двн. widillo"заморыш", ирл. fiothal "злой дух", динд. vetala "демон".

6. Да. lidan "идти, плыть", гот. ga-leithan "идти", но н. leidan "страдать", гот. sleids
"опасный, плохой", да. slide "опасный, жестокий", дс. lyta "вредить".

7. Да. fo-faran "идти, уходить", гот. farjan "ехать", но рус. портить.

8. Да. ge-fetan "падать", но pус.диал. петать "мучить, тиранить", cp. также рус.
пытать, пытка.

9. Да. sceotan "мчаться", но да. skeddan, н. schaden "вредить".

10.Да. wridan "поворачиваться, изгибаться", гот. wraton "идти, ехать", но рус.

вредить, вред, да. ge-wraedan "вредить", wrad "злой".

11.Да. fysan "стремительно нестись", но н. bose "плохой, злой", рус. бушевать, бузить, бузовать, шв.диал. bos "дикий". Типологически cp. чеш. hybati "двигать", пол. gibac "ходить", но рус. гибнуть.

Да. термины со значением "движение" соотносятся также со значениями "грязь", "человек", "подражать", "остановиться, иссякнуть".

В заключении подводятся итоги проведенного исследования и обобщаются элементы языковой картины мира, воссоздаваемые с помощью выполненного этимологического анализа.

В основе архаичной (в том числе древнеанглийской) ориентации был, по всей видимости, человек со своим телом и душой. Языковые соответствия указывают на то, что этимология слов, означающих основные ориентационные понятия, тесно связана с той или иной частью человеческого тела, а пространство в целом, Вселенная, соотносится с "Я", то есть с субъектом дискурса. Поэтому древние термины, обозначающие человека и части человеческого тела, имеют принципиальное значение для исследования архаичной пространственной модели и используются в данной работе в качестве терминов пространственной ориентации.

Фундаментальный характер для архаичной пространственной модели имеет символика сакрального центра. Именно с появлением центра как фиксированной точки связано возникновение любой ориентации, создание организованного космоса вместо мирского и аморфного хаоса.

В горизонтальном плане центр - это человек как микрокосм, а также его ближайшее окружение. Сакральное значение дома и человеческого поселения вообще связано со стремлением человека выделить себя из окружающего мира и обезопасить себя внутри магического круга, замкнутого пространства. Центр непосредственно связан с домом, очагом и женщиной как хранительницей очага и воплощением плодородия.

Сакральный центр, ассоциируемый с рядом фундаментальных вертикальных символов (Мировая Гора, Мировая Ось, Мировое Древо и т.д.) как бы пронизывает все три уровня Вселенной: небо, землю и инфернальный мир. Он связан с верхним миром, небом, и его обитателями, богами. Он олицетворяет собой средний мир, то есть землю и людей. И в то же время центр соотносится с обитателями нижнего мира: змеей, земноводными и насекомыми. Кроме того, центр круга или креста является местом, где совпадают желание и возможность, источником жизни и силы, местом соединения пространства и времени.

Следующая по значимости группа ориентационных понятий включает в себя термины вертикального членения мира. Особенностью вертикального членения Вселенной является повторное наложение оппозиции ВЕРХ/ НИЗ, в результате чего возникает трехчленная модель: верхний, средний и подземный миры. Верх всегда сакрален, он связан с такими понятиями, как Мировая Гора, Мировой Столп, Мировое Древо, олицетворяет защиту, рождение, время.

В древнеанглийской символике верха можно проследить отголоски не только антропоцентрической, но и зооцентрической модели Вселенной: верх соотносится со змеей и рыбой, которым древняя мифопоэтическая традиция приписывала сакральные качества. Кроме того, сакральный верх соотносится со спиной, по всей видимости, это спина мифического животного, олицетворяющего Вселенную.

Низ является мирской стороной, связанной со злом, болезнями, женским (слабым) началом и другими отрицательными качествами.

Верх и низ составляют Вселенную с ее первоэлементами: огнем и водой. Они соотносятся между собой через значения "выпуклый"- "гнуть"- "вогнутый", замыкая Вселенную в своего рода магическое кольцо.

Символика земли как среднего мира противоречива, так как она является сакральным верхом по отношению к инфернальному миру, но в то же время-мирским низом по отношению к небу.

Горизонтальное членение мира происходит по двум направлениям, которые, пересекаясь, образуют крест. Направление ПЕРЕД/ СПИНА основано на видимой асимметрии человеческого тела. Перед сакрален, он связан с центром и верхом, с сотворением и движением. Спина является мирской, она связана со всем отрицательным, а также со звуком, то есть с восприятием невидимого и недоступного для воздействия мира.

Второе горизонтальное направление ПРАВЫЙ/ ЛЕВЫЙ не имеет чувственно воспринимаемой опоры, так как человеческое тело в данном измерении визуально симметрично. Тем не менее, одна из сторон, правая, однозначно сакральна, она связана с силой, прямотой, здоровьем, вечностью и т.д. Левая сторона является мирской и соотносится с болезнью, слабостью, грехом и другими отрицательными понятиями. Страх перед отрицательными свойствами левой стороны заставлял древнего человека использовать большое количество эвфемизмов для ее обозначения, и связывать ее с опасной загадкой и тайной.

Пространственная ориентация по странам света так же, как и горизонтальное членение микрокосма, имеет форму креста. Основным макрокосмическим ориентиром является восходящее солнце, основным направлением служит восток. Латинское слово "oriens", обозначающее восток, сторону восходящего солнца, послужило источником возникновения интернационального термина "ориентация" как такового. Восток связан с рождением, утром и другими положительными понятиями. Если представить себе человека, обращенного лицом (сакральной стороной своего тела) к востоку, то по правую (опять же сакральную) сторону от него будет юг, по левую- север, а сзади- запад. Таким образом, восток и юг в индоевропейской мифопоэтической традиции связываются с сакральными сторонами микрокосма: верхом, передом и правым, а запад и север- с мирскими: низом, спиной и левым. Кроме того, север так же, как и спина, связан с невидимым миром, поскольку это единственная сторона света в Северном полушарии, откуда никогда не светит солнце, а значит и с загадочным сакральным центром. Возможно, этим определяется сакральное значение северных ориентиров: Полярной звезды, Большой Медведицы и т.д.

Таким образом, макрокосмическая система ориентации, при которой ориентирами выступают небесные светила в определенном положении, тесно связана с микрокосмической антропоцентрической моделью, что обеспечивает единство и гармонию древнего человека со Вселенной.

Содержание диссертации отражено в следующих публикациях:

1. Брунова Е.Г. (в соавторстве) Семантика глагольного слова: парадигматический
подход// Обл. межвузовская конференция молодых ученых и специалистов: Тезисы
докладов. Тюмень, 1985.-с. 160.

2. Брунова Е.Г. Структурно-семантический анализ глаголов движения в водной
среде// Проблемы филологии Западной Сибири и Урала: Тезисы докладов
межвузовской конференции, посвященной 400-летию г. Тюмени.- Тюмень, 1986.-
с.19.

3. Брунова Е.Г. Лингвокультурный анализ слов со значением "правый" и "левый" в
древнеанглийском языке //Тюменский гос. ун-т.- Тюмень, 1992.- 15с.-Рукопись деп. в
ИНИОН РАН N 46175 от 04.03.92.

4. Брунова Е.Г. Потусторонний мир в древней мифопоэтической традиции ( на
материале древнеанглийского языка) //Тюменский гос. ун-т.- Тюмень, 1993.- 3с.-
Рукопись деп. в ИНИОН РАН N 48150 от 8.06.93

5. Брунова Е.Г. Символика верха и низа и ее отражение в древнеанглийском языке
//Тюменский гос. ун-т.- Тюмень, 1993.- 14с.-Рукопись деп. в ИНИОН РАН N48151 от
8.06.93

6. Брунова Е.Г. Центр мира в архаичной мифопоэтической традиции (на материале
древнеанглийского языка)// Системно-функциональные и прагматические
особенности языковых единиц Тюмень, 1994.- с.99-108.